— А ты можешь надеть платье, — рассмеялась Лу, — и мы проверим. Давай!
Дэвид отказался, сказав, что ему плевать и он не хочет чувствовать себя идиотом, влезая в ее платьица. Швы расползутся. Лу сдержалась, чтобы не сказать, что он легко бы поместился в шмотье своей жены. Она сдержалась, как и в случае с бандажом Питера Нортропа, потому что слишком злобствовала. Миссис Сверн, вероятно, была привлекательной женщиной, которая ест домашний сыр, одевается в приличное темное платье с корсетом. И что же в этом плохого? В конце концов, миссис Сверн за пятьдесят, но столько же было Марлен Дитрих, Лоретте Янг и многим другим. Эта тема волновала Лу. Физическое состояние людей. Лу давно решила, что не постареет. Ну, до такой степени.
— Почему же это? — удивился Дэвид.
— Потому что я всегда играю роль маленькой папиной дочки, все дни напролет, вот почему, милый.
— Тебе всего лишь двадцать семь, — сказал он. — Через десять лет ты будешь думать иначе.
— Не буду. Я отказываюсь взрослеть. Это испортит игру.
— Не взрослей, я люблю тебя такой, какая ты есть.
— Правда?
— Правда.
— Серьезно?
— Серьезно.
— Почему?
— Почему, — вздохнул он, — ты всегда спрашиваешь, почему?
— Потому что я не выросла, папа.
Игра в папу забавляла Дэвида. Она начала звать его так с самого начала, чтобы его не мучили фрейдистские комплексы о зависимости ребенка от грязного старика. А так все называлось своими именами, и они посмеивались над этим. Лу ощущала, что у нее нет времени и сил на борьбу с тайным чувством вины. Надо просто послать все к черту. Какая старость, если она умрет молодой, потому что красный Китай уничтожит разлагающийся западный мир. Из-за массового страха перед уничтожением западный мир разлагался еще быстрее. Перед революциями мальчики превращаются в девочек и наоборот. Если бы не красный Китай, «Тряпья» вообще бы не было. Когда-нибудь, когда будет прочно стоять на ногах, она скажет это Тони Эллиоту, который голосовал за Голдуотера.
Она скажет ему:
«Ты загребаешь два миллиона в год благодаря китайским ресторанам, хотя ненавидишь коммунистов, и ты такой тупой, что даже не понимаешь этого».
Придет время, когда она плюнет в глаза Тони Эллиоту и рассмеется. Когда Лу сказала об этом Дэвиду, он заметил, что она слишком злобствует.
— Я знаю, — парировала она, — но не спеши кричать о паранойе. Иногда все они слишком достают меня.
Лу не знала, кого ненавидит больше: Питера Нортропа или Тони Эллиота, но подозревала, что Питер важнее, потому что он умнее, а значит — опаснее Тони, который очень зависел от советников. С другой стороны, Тони достаточно умен, чтобы хорошо выбирать их. В этом что-то есть. Если он даст ей колонку (КОЛОНКА! ЭТО КАК СЕКС! ЭТО ЛУЧШЕ СЕКСА!), она все простит ему, милому, дорогому человеку. Все переиграет. Поставит свечку в соборе. Покается. Поцелует маленькие ножки Тони Эллиота и скажет ему, какой он чудесный и великолепный (богатый фашист), как она всегда восхищалась им, как обожает свою работу у него, даже когда он поручает ей писать некрологи и переделывать чужие заметки. Если он даст колонку Питеру Нортропу… Нет, она даже и думать об этом не хочет. Если это случится, она перевернет кровать и скормит золотую рыбку мистеру Безумцу, который давно уже не сходил с ума.
В редакции ходили слухи, что Тони Эллиот скоро объявит решение о колонке. Но слухам не очень-то можно верить. Лу припомнила последние разговоры. Тони Эллиот продает свои акции и избавляется от «Тряпья». Пока этот слух циркулировал, туалеты работали с перегрузкой. Сотрудники так нервничали, что приходили на работу в восемь утра, чтобы удостовериться, что здание стоит на месте, их столы тоже. Это была какая-то детская паника. Репортер, освещавший рынок мехов, однажды так взбесился, что залетел в женский туалет. Потом он сказал своей старой приятельнице Лу, что это даже не была ошибка. Просто мужской туалет был слишком далеко, а у него слабый сфинктер. К счастью для него, там были только телефонистка в домашних тапочках и курьерша, иначе ему было бы неловко. Над ним посмеивались, но он сказал, что ему начхать. Лучше это, чем обгадить пол рядом с телетайпом, верно ведь? Лу согласилась, но после этого держалась от него подальше.
Слух о продаже акций не утихал и украшался все новыми подробностями, вроде того, что Питер Нортроп покупает «Тряпье» за свои бруклинские деньги, а потом он выгонит своих врагов, которых у него было много. Лу две недели не спала, когда услышала это, и золотая рыбка жила на грани жизни и смерти. Когда эта сплетня умерла, появилась новая. Уставший от проблем с профсоюзами в Нью-Йорке Тони Эллиот решил перевести «Тряпье» в Пенсильванию, и все, кто хочет, могут ехать туда. Сотрудники, купившие дома или вложившие деньги в меблировку, засуетились и не покидали офиса. Один редактор, фанат встроенной мебели, спал на рабочем столе и даже купил кипятильник, чтобы его не засекли по телефону, когда он заказывает кофе.