Ничего не случилось. Все затихло, как в болоте, осталась только кучка маньяков. Именно поэтому Лу не знала, можно ли верить последнему слуху насчет того, что очень скоро Тони Эллиот примет решение насчет колонки. Она то верила, то не верила слуху, и это было самое худшее, потому что из-за жуткой неопределенности ее начало тошнить по утрам. Ее не рвало со времен детства, когда она ходила в ненавистную ей школу (сейчас в нее ходит ее дочь). Лу знала, что тошнит ее при мысли о школе, потому что по уик-эндам ничего не было. И вот теперь все началось снова. Психологи называют это регрессией. После рвоты наступало облегчение, ощущение чистоты и готовности встретить любую катастрофу. Но все-таки гадко было видеть в унитазе перемешанные блюда вчерашнего ужина. Лу старалась не смотреть. Иногда это удавалось.
Но причина скверного настроения (в тот самый момент, когда Анита приглашала застенчивого Роберта Фингерхуда зайти в дом) была в том, что она не могла изложить на бумаге сегодняшнее интервью. Лу работала редактором в отделе дамского белья и большую часть времени посвящала описаниям лифчиков и последних моделей трусиков и рубашек. По временам Тони Эллиот проявлял великодушие и поручал ей что-нибудь художественное. Она с религиозным рвением хранила свои статьи в переплетенной брошюрке и любила перечитывать их, чтобы подбодрить себя в моменты депрессии.
В эту минуту Лу нужно было взбодриться, потому что она брала интервью у художника Стива Омахи, а она ничего не понимала в художниках. Они ее пугали. Образ их мыслей был абсолютно чужд ей, но Тони Эллиот был от них без ума, он считал художников влиятельной силой в мире высокой моды (Сен-Лоран шил платье матери Мондриана, и это не самый сильный пример). Кроме того, живопись сейчас в моде, а американская — в особенности. После долгих лет прозябания на задворках почтенной парижской школы де Кунинг и Поллок разорвали оковы и вывели на свет нашу живопись.
— И это уничтожило многих американских художников, — рассуждал однажды Тони, сунув палец в нос, что означало мыслительный процесс. — Причина, по которой они уничтожены, а речь идет о тех, кто рожден около двадцатого года, в том, что раньше, если он хотел рисовать, он знал, что проиграет. С финансовой точки зрения. И это привлекало кучу мазохистов. А потом Поллок и де Кунинг взорвали ситуацию. Бог мой, подумали мазохисты, я могу разбогатеть! Стать знаменитым! Я! Такой чудный малыш! Как же так? Мне нужна неудача. Я требую неудачи! В итоге сильные пробились, а слабые вымерли, как мухи. Их живопись стала столь ужасной, что все, у кого была хоть капля ума, даже не выставлялись. Видите суть? Когда неожиданно некоторые американские ублюдки поняли, что они пишут ЗА ДЕНЬГИ, это лишило их корней в привычных мансардах. Новое поколение художников совсем иное. Когда они выбирают богемную жизнь, они чертовски хорошо знают, как удобно можно устроиться и жить с черной икрой. Поллок умер ради этих ничтожеств. Вот в чем дело.
Все это еще больше смутило Лу, которая абсолютно не интересовалась художниками, но понимала, что обязана интересоваться, потому что это действительно важно. Тони Эллиот был хорошим барометром конъюнктуры. Она пыталась скрыть и собственное невежество, и то, что вообще не разбирается в искусстве. Лу любила ощущать свою власть над темой, уметь ее анализировать и оценивать, а в мире искусства Нью-Йорка, то есть международного искусства, она была слепа, как новорожденный котенок.
Она бы предпочла взять интервью у владельца нового лондонского магазина или у сумасшедшей кинозвезды. Да любой был бы лучше Стива Омахи, у которого роскошные черные усы, модный костюм и специфическая манера общения. Даже по своему скудному опыту она знала, что с художниками это случается. Общение их интересует ради самого факта общения и возможности выплеснуть себя. Это экономило уйму времени. Они болтали все, что приходило на ум в данную секунду.
В день интервью Стив Омаха был увлечен каким-то генералом Буденным. Кав, ведущий фоторепортер «Тряпья», сопровождал Лу. Кав любил художников. Они были фотогеничны. Лу любила Кава, потому что он ненавидел Тони Эллиота, но так искусно скрывал это, что Тони был уверен в обратном. «Тряпье» было клубком змеиных интриг, но Лу считала, что так обстоят дела везде. Своего рода сексуальная жизнь. В извращенном виде.