— Генерал Буденный командовал кавалерийской дивизией Красной Армии во время русской революции. В 1918-м он стал командующим Красной Армии, — Стив Омаха обдумал свое же сообщение. — После 1918 года сведений мало. В библиотеке я видел фото. Он с семьей на конных скачках. Знаете, у него хорошенькая жена. В 1941-м Буденный становится Маршалом Советского Союза и командующим Южным фронтом. Были три выдающихся маршала, которые остановили наступление фашистов, и он был одним из самых гениальных. Это лучший солдат Советского Союза, больше я ничего о нем не знаю.
Лу и Кав обменялись взглядами. Стив Омаха заметил это.
— Вы удивлены, почему я говорю о нем? Я объясню. Два больших начальника сказали, что я очень похож на генерала Буденного. Вы понимаете значение этого факта?
Кав сфотографировал Стива Омаху на фоне огромного триптиха Хамфри Богарта, Мэри Астор и Сидни Гринстрит, сидящих на лошадях с сигарами в зубах.
— Это новая картина? — спросила Лу.
— Да. Нравится? Мне иногда нравится, а иногда я сомневаюсь. Но здесь дело в Буденном. Если я отождествляю себя с ним из-за нашего сходства, значит, я не угнетенный художник, а командир кавалерийской дивизии, который ведет солдат в бой.
Стив Омаха глянул на триптих.
— Может, нужно было нарисовать сигареты «лаки страйк»? Как вы считаете?
Кав сфотографировал раздумья художника.
— Я веду армии, понимаете? — сказал Стив Омаха. — Я веду их в бой. — Он впервые за всю встречу рассмеялся. — Нет, я веду их в галерею. К моим картинам. Вот что я делаю. Вот до чего доходит отождествление, если ты на кого-то похож. Лучше мне быть похожим на генерала Буденного, чем на своего папашу-старьевщика. Хотя дедушка у меня был из другого теста, он был сержантом в русской кавалерии. Он старше генерала Буденного. Я влюблен в генерала Буденного! Он был красным, у него должна быть скромная родословная, хотя он и ездил верхом. Я сам ездил верхом до того, как узнал о генерале Буденном.
— Как бы вы описали свои картины? — спросила Лу.
— Чего их описывать, если они перед вами?
— Это поп? Я думала, что он умер.
— Нет, это не поп. Другое. Это напоминает Давида. Как вам эта болтовня в «Арт Ньюс» насчет традиций и влияний? Мне не нравится. Подыхаю от тоски, когда читаю.
— Вы ощущаете близость с генералом Буденным из-за похожего происхождения?
— Да, но я не был генералом, я был пехотинцем во время войны. Мне сорок три. Я выгляжу на сорок три?
Он внимательно рассмотрел себя в треснувшем зеркале, висевшем над холодильником.
— Я-то считаю, что выгляжу моложе, но кто знает? Все мы тщеславны. Я участвовал во вторжении. И все помню. У меня была морская болезнь. Вы решите, что мы перепугались до смерти, приближаясь к вражескому берегу, но мы шутили. Мне было хреново, но я тоже шутил. Мы болтали о девушках, которых трахнем в Париже, и чувствовали себя героями. Один парень даже припас пару нейлоновых чулок для первой французской красотки. Представляете? Мы участвуем в величайшем рейде всех времен, а этот хрен держит пару чулок в кармане. Через пять минут его убили. Он упал в воду лицом вниз. Волны перехлестывали через него. Знаете, что я сделал? Мы с ума сходили от рева снарядов и разрывов бомб, шум стоял дикий, я был по горло в воде. И вынул чулки из кармана бедолаги. Вот как я очутился на берегу. Так я и выбрал псевдоним Омаха. Мы высадились на Омахе. Если бы я тогда знал о генерале Буденном… А теперь поздно. У меня уже есть имя. Может, назвать себя Стивом Омахой Буденным? Как вы считаете?
— Неплохо.
Лу с трудом соображала, о чем идет речь, какое отношение Омаха имеет к Франции, но когда вечером прокрутит пленку, то что-нибудь придумает. Она очень на это надеялась.
— Правда ли, — спросила Лу, — что скоро вы выставляетесь у Лео Кастелли?
— Это не точно. Может, выставка будет у Голдовски. Может, у Джениса. Мне нужна большая сцена. Успешный удар. Вот как я сейчас живу. Сначала выпил две «Кровавые Мэри», это было ошибкой. Потом я переговорил с Мартой Джексон. Марта может устроить шоу. У меня хорошие рекомендации. Потом я смотрел на девушек у синагоги, немного порисовал. Они такие славные. И жена раввина. Потом пошел на выставку к приятелю. Ужасно расстроился.
— Кто ваши любимые художники? — спросила Лу.
— Раньше я любил Сезанна, но теперь разочаровался. Все меняется. Влияния тоже. Теперь я восхищаюсь Давидом. Знаете его?
— Боюсь, нет.
— Он написал Марата в ванне и сделал набросок Марии Антуанетты, когда ее везли на гильотину.