— Меня зовут Беверли Нортроп, — сухо сказала она Эдуардо, который сел напротив. — Можно еще один коктейль с текилой?
Три коктейля спустя Беверли стало легче. Как и всем за столом. Симона, не привыкшая к крепким напиткам, была вне себя и держалась за руки с Хорхе под столом. Хорхе и Эдуардо пили виски, которое в Мексике стоил бешеные деньги. Эдуардо расслабился, а Хорхе напряженно смотрел в глаза Симоны и нахваливал красивые ресницы.
— Это новые, — хихикнула она. — Я купила их в «Бергдорфе».
Мужчины не поняли ее и решили, что это какая-то шутка. Они рассмеялись над забавными причудами американок.
Ах, эти американские женщины! — Хорхе послал им воздушный поцелуй. — Я пью за удивительных американок! Bellicima!
Появились долгожданные музыканты и во всю мощь заиграли душещипательную испанскую мелодию.
«Jamas jamas jamas, — стонал красивый певец в микрофон, — Si quire separar, jamas jamas jamas».
Мужчины повели их ужинать в ресторан, отделанный деревом и керамикой, на столе стояли цветы. Беверли села с Эдуардо, а Симона с Хорхе, но громкая музыка не позволяла разговаривать. Им приходилось шептать слова на ухо друг другу, а такой интимности Беверли не хотела, и она думала, что братья специально выбрали этот ресторан, хотя должна была признать, что еда восхитительна. Заказывали Эдуардо и Хорхе.
Сначала были пирожки с цыпленком, потом суп с авокадо, жареный ягненок, на десерт — дыня с ромом, апельсиновый сок. Беверли вспомнила, что нарушила диету военнопленного, и поклялась все исправить на следующий день. Ди-Ди много рассказывала ей о диете.
— Ты продолжаешь голодать, — поясняла Ди-Ди, — и воображаешь себя военнопленной. Все просто и очень помогает.
— Если можешь вообразить себя военнопленной, — с сомнением сказала Беверли.
Когда подали кофе, Хорхе поцеловал Симону в губы, а она страстно обняла его и ответила поцелуем. Беверли вспыхнула.
— Кажется, она напилась, — сказала Беверли Эдуардо. — Обычно она очень застенчивая.
— А вы? — соблазнительно улыбнулся Эдуардо. — Вы тоже застенчивая?
— Нет, но я замужем, — предупредила она.
Ей даже показалось, что она переусердствовала. Лицо Эдуардо помрачнело.
— Замужем? Понятно. А ваш муж… Где он?
— В Нью-Йорке, — не задумываясь, ответила Беверли.
В ту же секунду по выражению его лица поняла, что промахнулась.
— Так это далеко отсюда. Нью-Йорк.
Он рассмеялся так, будто ему удалось спасти свою жизнь от гнева мужа. Вместе с тем его настороженность исчезла, взгляд стал более значительным. Внезапно он прижался губами к ее волосам и прошептал:
— Ты такая красивая, такая красивая.
Перемена в его поведении была столь разительной, что Беверли пришла в голову сумасбродная мысль: он что, раньше думал, что она девственница, а теперь узнал, что нет?
Она так давно была девственницей и так давно не встречала девственниц, что само это слово казалось ей древним, но в стране сурового католицизма, Мексике, должно быть много нетронутых девушек из хороших семей. Кроме того, мексиканскому мужчине должно показаться странным, что женщина отдыхает без мужа. Здесь это, наверное, неслыханное дело. Она могла проследить ход его мыслей: замужняя женщина, сексуально опытная, одна, ко всему готова, а муж в трех тысячах миль отсюда.
После ужина они отправились на танцы в клуб «Хакаранда», в котором было так темно, что они едва видели друг друга. Возможно, от выпитой текилы, возможно, из-за покрова темноты Беверли начала расслабляться. Напряжение спадало, ее меньше волновало, что Эдуардо думает о ней. Он думает, что она приехала развлечься. А разве не так? Разве не для этого она приехала в Мексику? Да, отчасти, нет, нет, не для этого. Она убежала от Питера, чтобы подумать, повидать людей, которых никогда не встретит в Гарден-Сити, а не для того, чтобы найти любовника (неужто нет? — дразнил внутренний голос).
— Вам хорошо? — спросил Эдуардо после окончания танца.
Беверли была благодарна своей пятилетней дочери за то, что та научила ее танцевать популярные и в Мексике танцы.
— Я прекрасно себя чувствую, — ответила она.
И тут заметила, что пьяно склонилась на плечо Эдуардо. Ну и что, спросила она себя. Что в этом плохого? Неужели никогда не избавиться от моральных предрассудков? Для Симоны они явно не имели, никакого значения, потому что она вернулась к столику в обнимку с Хорхе.