— Изначальная система была нестабильна, — продолжал Кассиан, будто слыша мои мысли. — Три равных элемента — залог конфликта. Зато система из двух, где один является управляющим, а другой — исполнительным, — это залог Порядка.
Обведя рукой это царство льда и тишины, он заставил вспыхнуть и погаснуть багровый огонек в одном из дальних саркофагов.
— Я видел, как лучшие из нас сгорали в огне бессмысленных эмоций, — в его голосе проскользнула тень бесконечной, вымороженной усталости, — как любовь превращается в пепел предательства. Этому циклу, этому багу в коде реальности, пора положить конец. Необходимо провести полный рефакторинг: у меня есть архитектурный план, у тебя — доступ к системным ресурсам.
Подойдя ко мне вплотную, он заставил меня увидеть в прорезях его маски отражение своего собственного лица, бледного и вытянутого.
— Я предлагаю тебе не выживание, Михаил. И не власть. Все это — побочные продукты, не более. Я предлагаю тебе задачу, достойную твоего разума. Мы вернем эту реальность к ее изначальной, стабильной версии. Версии 1.0. Без ошибок, без уязвимостей, без страданий.
Он протянул мне руку в черной перчатке. Этот жест не был ни дружеским, ни просительным — это было предложение заключить техническое партнерство.
— Нам не нужно быть богами. Нам нужно быть… системными администраторами. Мы доведем работу Архитекторов до конца. Устраним все лишние переменные.
И вот тут меня пробрало по-настоящему. Не от ужаса, а оттого, что его логика была безупречна. Часть меня, та, что ценила порядок, системы и эффективность, согласно кивала. Это было правильно. Рационально. Убрать из уравнения все, что вносит хаос: верность, честь, самопожертвование, любовь. Оставить только чистую, холодную, безупречную функцию. Вечность. И тишина.
Я почти сказал «да».
Я смотрел на эту протянутую руку в черной перчатке, и мир вокруг сузился до одной этой точки. До этого простого, логичного, правильного выбора.
Все мои последние месяцы, показавшиеся вечностью, разом обрушились на меня: постоянная боль, будто тело медленно, клетка за клеткой, разбирают на запчасти; непрекращающийся голод, превращавший меня в зверя; и одиночество, такое густое и холодное, что им можно было, кажется, затыкать пробоины в проклятом «Титанике». Я был аномалией, ошибкой, ходячим оружием массового поражения, на которого даже так называемые союзники смотрели со смесью страха, брезгливости и жалости.
А здесь… здесь царила тишина. Покой. Порядок.
Моя рука, до этого висевшая плетью, дрогнула и медленно, будто во сне, потянулась навстречу его руке. В прорезях маски Кассиана на мгновение застыл взгляд — он не ожидал, что это будет так просто.
Мысли в голове стали кристально чистыми, очищенными от эмоциональной шелухи. Хаотичный набор помех превратился в четкую, понятную схему. Боль не просто ушла — она сменилась ощущением абсолютной ясности, будто с глаз сняли мутную пленку. Дыхание выровнялось, стало глубоким. Каждый мускул, каждая клетка больше не кричали от боли, а гудели ровной, мощной энергией. Теперь я видел невидимые силовые линии, связывающие кристаллы в единую, безупречную сеть, и слышал не ушами, а сознанием тихий, ровный гул этой «энергостанции».
Ратмир… Вспомнилось его упрямое, высеченное из камня лицо, то, как он со своими верзилами стоял в бою, прикрывая мне спину. Бессмысленная, солдатская верность. Зачем она ему? Она лишь причиняет боль. Избавив его от нее, я помещу его сюда, в один из этих кристаллов. Пусть ему снятся великие битвы и вечная слава, без потерь и страха за командира-чудовище. Он заслужл покой. А это — гуманно.
Елисей? Он и так уже здесь, по своей воле. Его научный азарт, его стремление к пониманию систем станут бесценным подспорьем. Мы дадим ему лабораторию, о которой он не мог и мечтать. Он будет счастлив в своем познании.
Арина… При мысли о ней что-то внутри болезненно дернулось. Вспомнился ее упрямый, злой огонек в глазах, ее сарказм, ее живая, теплая, колючая аура. Хаос Жизни. Главная ошибка системы и главный источник боли. Ее тоже можно будет… сохранить. Не как ресурс, однако, а как сокровище. Поместить в самый красивый, самый надежный кристалл в центре этого зала, оградив от страданий и от бремени вины ее предка. Я сохраню ее свет только для себя. Он больше не будет никому принадлежать, не будет гаснуть. Он будет моим. Вечно. Это не убийство. Это — акт высшего, эгоистичного милосердия.