— Хаос, говоришь? — кривая усмешка была похожа на звериный оскал.
И я бросился на него.
Не как тактик, не как стратег. Как берсерк. Как раненый зверь, который бросается на охотника, забыв про боль и страх. Мой разум отключился. Остались только инстинкты, ярость и тяжелый, чужой меч в руках, ставший продолжением моей ненависти.
Он выставил свой ледяной клинок, пытаясь встретить меня отточенным, идеальным блоком. Но я не стал фехтовать. Вместо этого я вложил в удар всю свою массу, всю свою злость, весь вес потерь.
Сталь встретилась со льдом.
Оглушительный, визгливый звон, от которого, казалось, треснули стены. Его идеальный клинок, его квинтэссенция Порядка, не выдержал этого тупого, иррационального, полного живой ярости напора и разлетелся на тысячу осколков. Один из них, самый крупный, полоснул Кассиана по руке. С немым, недоуменным изумлением тот уставился на свою первую за тысячи лет рану.
Отшатнувшись, он выставил вперед руки в защитном жесте, но я не дал ему опомниться. Второй удар — наотмашь, эфесом меча прямо в маску. Глухой треск. Безупречная, гладкая поверхность пошла паутиной трещин, обнажая клочок неестественно бледной, пергаментной кожи.
Я бил за Ратмира, за его тупую, солдатскую верность. За Арину, за ее отчаянную, нелогичную жертву. За Елисея, за его дурацкую, запоздалую улыбку.
Он отступал, спотыкаясь, впервые за тысячи лет чувствуя то, от чего так старательно бежал. Боль. Страх. Бессилие.
А у меня было всего несколько мгновений. За его спиной Ядро, этот умирающий зверь, снова начинало набирать силу в попытке перезагрузиться. Окно закрывалось.
И я знал, что должен сделать. Это будет мой последний ход в этой партии.
Глава 19
Время, до этого сжавшееся в одну тугую, звенящую пружину, вдруг потеряло всякий смысл. То растягиваясь в тягучую, как смола, вечность, то схлопываясь в одно бешеное биение сердца, оно отдавалось гулким набатом в висках.
Сквозь этот ледяной, умирающий ад я не бежал — летел. За спиной разворачивался беззвучный, но оттого лишь более чудовищный апокалипсис: кристальные стены пещеры шли рябью, как отражение в воде, свет преломлялся под немыслимыми углами, а в воздухе, гудящем от перегрузки, застывали мириады ледяных искр. Агонизирующее Ядро трещало, словно полено в жаркой печи, выбрасывая волны искажений. Решив, что законы физики в этом дурдоме — вещь сугубо опциональная, я несся к своей единственной цели, вдыхая стылый, режущий легкие воздух. В голове — стерильный вакуум, где не выживали ни мысли, ни планы, ни даже мой спасительный сарказм. Лишь одна, выжженная каленым железом, картинка: его маска в паутине трещин и застывшее в прорезях для глаз холодное, бесстрастное недоумение.
Окно возможностей, купленное ценой трех жизней, закрывалось с неотвратимостью гидравлического пресса. Умирающее Ядро, этот взбесившийся механизм, начало судорожно пытаться перезагрузиться. Ритмичный гул сменился прерывистыми, паническими импульсами, а по стенам пещеры пробежала дрожь — система отчаянно нащупывала остатки контроля над расползающейся реальностью. Гнилостно-зеленые вены, оплетавшие кристалл, пульсировали все быстрее, грозя слиться в ровное, стабильное, смертоносное сияние. Еще пара мгновений, и оно либо окончательно разнесет эту гору к чертям, либо Кассиан снова возьмет его под контроль. Оба варианта меня, мягко говоря, не устраивали и в моем личном хит-параде занимали почетные первое и второе места в категории «полный пиздец».
Его взгляд нашел меня. Даже сквозь агонию распадающейся системы он не мог меня не видеть. Для него я был последней, самой назойливой, самой иррациональной ошибкой в коде. И он попытался ее исправить.
Не поднимаясь с колен, он лишь выставил вперед ладонь. Никаких ледяных клинков, никаких шипов из пола. Вместо них — волна абсолютного, концентрированного, дистиллированного Стазиса. Когда системы физического воздействия, захлебнувшись в устроенном нами хаосе, пошли вразнос, он в отчаянном, последнем жесте ударил тем единственным, что у него осталось, — чистым Порядком.
Бесшумная, невидимая, но физически ощутимая, как ударная волна от близкого взрыва, эта сила неслась на меня. От нее веяло не смертью, а забвением. Таким густым, уютным и, черт побери, соблазнительным. На мгновение захотелось просто остановиться, раскинуть руки и позволить этой оглушающей тишине поглотить себя. Больше никакой боли. Никакой ответственности. Никаких мертвых друзей, чьи лица стоят перед глазами. Прекратить эту бессмысленную, мучительную борьбу. Уснуть и больше не просыпаться. Просто. Перестать. Быть.