Перезагрузка — слово из моего старого мира, до омерзения компьютерное и бездушное. Но никакое другое не подходило, чтобы описать то, что случилось дальше. Мир не взорвался. Он… свернулся. Пространство, время, энергия — все, что составляло ткань реальности, потеряло смысл и коллапсировало в единую, бесконечную, слепящую точку.
Я ощутил это не как падение, а как методичное, послойное стирание. Сначала исчез свет, сменившись абсолютной чернотой, потом ушел звук, оставив после себя оглушающую, давящую на барабанные перепонки тишину. Затем меня лишили осязания: ледяная решетка Кассиана попыталась не просто заморозить, а интегрировать мою суть в свою структуру, сделать еще одним безупречным, безвольным узлом в своей вечной тюрьме Порядка. Я чувствовал, как мои мысли деревенеют, как само понятие «я» начинает покрываться инеем. Следом ударил жар: огненный вихрь Арины — не просто пламя, а первородная энергия созидания, которая грозила переплавить мою сущность, сжечь память и пустить на топливо для своего вечного, дикого танца. Они не просто тянули меня в разные стороны. Я стал канатом в перетягивании вечности, и Голод внутри, мой единственный якорь, взвыл от боли и восторга, вцепившись в них обоих с одинаковой жадностью. Я судорожно держался за обрывки себя: запах пороха на стрельбище, вкус дрянного виски в глотке, усталое лицо Ратмира после боя, смех Арины, который всегда казался слишком громким… Я стал этой мозаикой воспоминаний, просто чтобы не раствориться, не стать просто энергией.
А потом все прекратилось.
Я завис в… нигде. В Белом Пределе. Безграничное пространство без верха и низа, окутанное стерильным, равнодушным сиянием. Тишина здесь была настолько плотной, что казалась физическим давлением. Здесь не было звуков и запахов, но я все еще ощущал фантомную тяжесть меча в правой руке, а в несуществующих коленях пульсировал призрак боли от соприкосновения с ледяным полом. Я был чистым сознанием, точкой восприятия, и отсутствие тела ощущалось как ампутированная конечность, которая не перестает чесаться.
Передо мной, на равном удалении друг от друга и от меня, находились они. Их больше не было. И они были везде.
Кассиан перестал быть кристаллом, став самой идеей. Идеальная, бесконечная, трехмерная решетка из иссиня-черного света уходила во все стороны, и каждый ее луч пел ледяную колыбельную стазиса. Вокруг нее само белое пространство казалось более упорядоченным, более холодным. Символ абсолютного, незыблемого Порядка. Прекрасная в своем математическом, безжизненном величии. Однако, стоило вглядеться, и дефект становился очевиден — одна-единственная точка в самом центре, узел, который не светился, а поглощал свет, словно микроскопическая черная дыра. Это была его боль, его тысячелетняя рана, ставшая частью его сути. И эта поломка на теле совершенства вносила диссонанс, глухую, аритмичную боль во всю его безупречную структуру.
Арина больше не была звездой. Она стала вихрем. Бушующим, непредсказуемым, золотым торнадо из чистой, созидательной и одновременно разрушительной энергии. В ее яростном танце, похожем на взбесившееся пламя, рождались и тут же гибли целые вселенные из света и тепла, вспыхивали и гасли образы миров, которых никогда не было. Она пахла не просто озоном — озоном после грозы и чем-то неуловимо, мучительно знакомым. Запах ее волос после дождя. Укол почти невыносимой ностальгии, который был острее любого клинка. Ее вихрь был прекрасен в своей дикой, свободной мощи, но бесцелен в своей целеустремленности. Он просто был, сжигая сам себя в вечном танце ради самого танца.
А я… я был между ними.
Сначала я не понял, кем или чем стал. Я не был ни решеткой, ни вихрем. Я был… тенью. Непроницаемым, абсолютно черным силуэтом, который не отражал и не излучал свет, а просто существовал. Абсолютный ноль. Пустота, которая поглощала и ледяное сияние Порядка, и огненный танец Жизни, не давая им соприкоснуться. Я был точкой равновесия. Промежутком. Паузой между вдохом и выдохом этого нового мира.
И тут до меня дошло. Посредник? Арбитр? Я? Мужик, который еще десять минут назад хотел размозжить ему башку чужим мечом? Началось в колхозе утро. Кажется, меня только что без моего ведома повысили до арбитра вселенского масштаба. «Работник месяца», черт бы меня побрал. И зарплату, я уверен, не предложат.
Мы не могли говорить. Слова здесь были не нужны, слишком грубый инструмент. Мы общались на уровне чистых концепций.
«Ты — сбой. Искажение. Аномалия, которой не должно было быть», — пронзила мое сознание мысль Кассиана. Она была холодной, острой, как осколок льда, и пронизанной вековой, смертельной усталостью. Его решетка завибрировала, пытаясь расшириться, упорядочить все пространство, включая меня и золотой вихрь.