Зато теперь, когда они были в разлуке, ее с новой силой одолели сомнения. И сочувствие друзей с подругами только подливало масла в огонь. Все они были неколебимо уверены, что ее собрались выдать замуж за кошмарное чудище. Временами Малта приходила к выводу, что их просто завидки берут из-за подарков и иных знаков внимания. Вот и болтают о его предполагаемом уродстве - пережить не могут, что ей так повезло!..
В общем, разобраться в собственных чувствах было не проще, чем вынудить себя заснуть по приказу. Видно, зря она высыпала порошок: пропадать ему даром. И вообще все шло наперекосяк...
Малта крутилась и вертелась в постели: ни душа, ни тело не знали покоя, терзаемые смутными томлениями, причину которых она сама толком не понимала.
Вот бы папа вернулся. И сразу во всем порядок навел...
Я хочу выйти наружу! Почему ты мне не поможешь?
- Потому что не могу. Ну пожалуйста! Пойми наконец, что я не могу, и перестань меня уговаривать...
В голосе заточенной драконицы звучало презрение: Ты не хочешь. Можешь, но не хочешь. Мне всего и нужно-то немного солнечного света! Открой ставни, и пусть светит солнце! А с остальным я и сама управлюсь...
- Я уже объяснял тебе. Чертог, в котором ты лежишь, оказался засыпан. Наверное, когда-то в самом деле были и окна, и ставни, чтобы их открывать-закрывать... Но теперь все здание находится глубоко под землей. Над нами целый склон холма, на нем лес растет!
Если бы ты вправду был моим другом не только на словах, но и на деле, ты бы меня выкопал и отпустил на свободу. Пожалуйста! Мне так нужна свобода! И не только ради меня одной, но ради всего моего племени...
Рэйн вертелся в постели, сбрасывая простыни. Он чувствовал, что не спит... но и не бодрствует полностью. Мысленные разговоры с драконицей последнее время превратились для него в почти еженощную пытку. Стоило задремать - и драконица была тут как тут. И глядела на него - внутрь него сквозь него - глазищами величиной с тележное колесо. Глаза переливались, цветовые вихри неистовствовали кругом больших вытянутых зрачков. Рэйн не мог отвести от них взгляда. И проснуться не мог. Она была пленницей своего кокона из диводрева. А он, похоже, стал ее пленником.
- Ты не понимаешь... - простонал он во сне. - Ставни тоже похоронены под землей. И купол... Солнце больше никогда не заглянет в этот чертог!
Тогда открой главные ворота и выволоки меня наружу. Подложи катки, если нужно, запряги лошадей... Что хочешь делай, только вытащи! Вытащи на солнце...
Ему никак не удавалось ей втолковать.
- Не могу,- повторил он в тысячный раз.- В одиночку мне не сдвинуть тебя, а помогать никто не захочет. Но даже будь у меня и лошади, и толпы рабочих, мы все равно не добились бы толку. Эти ворота больше никогда не откроются. Никто даже не знает, как они вообще открывались когда-то. И потом... ворота ведь тоже погребены. Чтобы освободить их, сотни людей должны месяцами рыть землю. Но даже и тогда я не знаю, удастся ли что-нибудь сделать с воротами. Все здание успело растрескаться и обветшать. Если сдвинуть ворота, может рухнуть весь купол! И окажешься ты засыпана еще хуже, чем сейчас...
А я готова рискнуть! Рискни и ты, открой ворота! Я бы тебе помогла разобраться, как они открываются...- Мысленный голос зазвучал соблазнами. Я бы все тайны этого города тебе подарила. А от тебя только одно требуется пообещай, что откроешь ворота...
Он почувствовал движение: это его голова слабо шевельнулась на мокрой от пота подушке, обозначая отказ.
- Нет. Я захлебнусь в твоих воспоминаниях, и ни к чему хорошему это не приведет... ни для тебя, ни для меня. Для моего племени это верный путь к сумасшествию. Даже не искушай меня!
Тогда разрушь дверь силой. Топоры и молотки ее рано или поздно пробьют. И, если все рухнет, пусть рушится на меня! Потому что даже в смерти больше свободы... чем здесь. Рэйн, Рэйн, почему ты не выпустишь меня? Будь ты в самом деле моим другом, ты выпустил бы меня...
Он корчился: слова, порожденные сердечной мукой, и ему внушали такую же боль.
- Я друг тебе. Друг! И я очень хотел бы выпустить тебя на свободу, но в одиночку ничего не могу сделать! Сперва я должен убедить других в своей правоте! И тогда мы все вместе придумаем, как это сделать. Потерпи еще, прошу тебя. Потерпи!..
Голод не ведает терпения. И безумию не знакомо терпение. И укрыться от них негде... Рэйн, Рэйн! Почему ты не хочешь понять, к чему в итоге приведет твоя жестокость? Ты убиваешь всех нас. Всех и навсегда! Выпусти меня отсюда! Выпусти!..
- Не могу!!! - в голос закричал Рэйн. И распахнул глаза в темноте своей спальни. Он резким движением сел в кровати, дыша, точно борец после тяжелой схватки. Сырые от пота простыни липли к телу и обвивали его, точно могильные саваны. Он кое-как выпутался из них и нагим вышел на середину комнаты. Окно было открыто; ночной воздух обдал холодом его пылающее тело. Он запустил руки в волосы - густые, вьющиеся - и приподнял их, чтобы быстрей высохли. Начал было чесать голову там, где недавно появились новые волосы... И решительно опустил руки. Подошел к самому окну и посмотрел вверх.
Селение жителей Дождевых Чащоб, называвшееся Трехог, было висячим. Его устроили на ветвях деревьев у берега реки. Одна сторона дома Рэйна непосредственно выходила на стремительно несущийся поток. С другой сквозь кроны деревьев виден был Старый Город. Там, наверху, еще горело несколько огоньков: раскопки и поиски шли постоянно, никогда не останавливаясь совсем. К тому же, если работаешь в глубине подземелья, нет особой разницы, что там, снаружи, - ночь или день. В недрах горы царила вечная тьма. Такая же, как и в сработанном из диводрева гробу, что лежал в чертоге Коронованного Петуха...
Он в который раз подумал о том, чтобы рассказать матери о своих кошмарах. Нет. Он заранее знал, как она поступит. Просто велит расколоть последнее оставшееся "бревно". Громадное мягкое тело, покоящееся внутри, вывалят на холодный каменный пол, а драгоценное "бревно" разделают на брусья и доски для очередного корабля. Ибо диводрево, похоже, было единственным веществом, не боявшимся едкой и ядовитой воды. Ведь даже деревья и кусты, росшие на берегу, выживали лишь до тех пор, пока оставалась в целости их кора. Стоило завестись малейшей царапинке - и вода принималась за разрушительную работу. На отмелях реки кормились длинноногие серебристые птицы, но даже и у них на ногах Рэйн не единожды замечал распухшие язвы. И только диводрево могло безнаказанно погружаться в молочно-белые воды реки Дождевых Чащоб.