— Держись крепче, братец.
— Держусь, не бойся.
Тяжело дыша, Мишу спросил:
— А далеко могила?
Сторож ответил:
— Далеко.
Нам пришлось трижды останавливаться, чтобы передохнуть и собраться с силами. Наконец мы дошли. Сторож буркнул:
— Здесь.
Могила оказалась на северной окраине кладбища — наспех вырытая яма между пожелтевшими зарослями бурьяна и кривыми засохшими кустами шиповника. Здесь сторож, худой и тщедушный, помог нам опустить гроб в могилу и забросать его липкой грязью. Парнишка укрепил в головах крест. Нигрита дала ему несколько лей. Получив деньги, парнишка тотчас побежал в город. Деньги о чем-то напомнили Нигрите. Она вдруг хлопнула себя по лбу и воскликнула:
— Ах, я глупая! И где только у меня голова была! Закрутилась с делами и позабыла привязать отцу к пальцу монетку для перевозчика. Теперь перевозчик не перевезет его «туда».
— Перевезет, — сказала бабка.
— Как же перевезет, коли у отца нечем заплатить за перевоз?
— Говорю, перевезет, значит — перевезет. Только не забудьте, когда умрет кто-нибудь из вас, привязать к его пальцу две монетки, одну для Тоне, другую для… — Она посмотрела на своих внуков и внучек. И добавила: — Не знаю, кто из вас умрет раньше, но запомните и сделайте, как я вам велела.
— Ладно, сделаем…
Отец, мать и моя сестра Елизабета оставили всех остальных родственников под дождем утаптывать землю на могиле. Бросили и бабку. Вероятно, им захотелось разыскать забытую могилу моей тетушки Финики или каких-нибудь других родичей. А может, им просто не хотелось здесь оставаться. Перед тем как отправиться, они распрощались со всеми. Потом пошли к телеге, взобрались на нее, укрылись от дождя под широкой серой попоной из грубой холстины, захваченной из дома. Меня они либо не заметили, либо сделали вид, будто не заметили. Или, может, просто-напросто забыли. Мне было приятнее думать, что обо мне забыли, и я не стал сердиться на них из-за такого пустяка. Взяв ноги — свои мокрые и продрогшие ноги — в руки, я помчался за ними вдогонку. Лошади были измучены, дорогу развезло. Они не могли далеко уехать. Так что я надеялся догнать их. У кладбищенских ворот я наткнулся на Кириакицу. Она стояла, съежившись под дождем, накрыв мешком голову.
Я подошел к ней и мягко спросил:
— Что ты здесь делаешь?
— Жду, сударь. Жду, когда уйдут родные, чтобы тоже поплакать над господином Тоне.
— Смотри, как бы тебя не увидел здесь мой двоюродный брат Мишу, а то увидит и прибьет.
— Теперь уж за что меня бить… Теперь не за что. Я никому зла не делаю. Только бы сходить и тоже поплакать над господином Тоне.
Догнав родителей, я впрыгнул в телегу. Несмотря на расходившуюся бурю и дождь, отцу удалось раскурить цигарку. Однако даже густой табачный дым не мог перебить сладковатого запаха тлена. Этот запах засел в носу и преследовал меня, словно тень. Тень! Откуда взяться тени! Солнце не показывалось. Небо было обложено черными тучами. Черными, словно из мазута. Тени теперь неоткуда было взяться. Ей неоткуда было взяться, потому что весь заливаемый дождем край накрыла одна гигантская тень сплошных туч. Я уже давно не курил, и теперь от запаха табака у меня потекли слюнки. Я бы тоже с удовольствием затянулся, но стыд удержал меня. Родители еще не видели меня курящими если бы увидели, то изругали бы последними словами, как только они одни умели ругать, или, возможно, надрали бы мне уши.