— Н-н-но-о, сивка… Н-н-о-о, буланый…
Лошади, голодные и продрогшие, еле переставляли ноги. Ветхая перекосившаяся телега дребезжала. Дождь и не думал сжалиться над нами. Нахлестывал и подстегивал по-прежнему, не отставая ни на шаг.
— Б-р-р!
У меня поднялась икота… Я трясся в ознобе. Меня била дрожь. От голода урчало в животе. Зубы выбивали частую дробь. Кое-как мы дотащились до города. Отец сказал:
— Раз уж мы добрались сюда, то неплохо бы заглянуть и к племяннице Алине. Она не пришла на похороны. Уж не случилось ли чего с Павелеску…
— Заглянем, муженек, отчего не заглянуть?! Может статься, что и Павелеску тоже застрелили, — согласилась мать. — Я слышала, за эти дни на станции многих поубивали.
Отец вспомнил, что я тоже сижу в телеге вместе со всеми. Не глядя на меня, спросил:
— Дарие, ты не знаешь, куда переехал Павелеску?
— Знаю, отец. Этим летом я раза два-три заходил к ним за книгами. У тети Алины — пропасть книг, она и мне давала кое-что.
— Значит, до сих пор не бросила читать?
— Нет, не бросила. Читает по-прежнему, хоть и меньше, чем до замужества. Жалуется, времени нет. Дом… Ребенок…
Сестра Елизабета засмеялась.
— А вот я ни одной книжки не прочитала… Ни одной не прочитала, а все одно выросла.
Отец повернулся в ее сторону и сурово заметил:
— Тебе не смеяться бы надо, а плакать. Дуреха!
— Это почему же? — вызывающе фыркнула сестра. — Может, сами вы много читали?
— Мы… Мы неученые. Может, кабы нас вовремя обучили грамоте, так и жизнь бы по-иному пошла.
Так, изредка переговариваясь, мы ехали все время прямо, а затем, проплутав по непролазной грязи кривых переулков, выехали на улицу Шиповника.
— Здесь, отец…
Несмело постучали в дверь, вошли. Для наших родственников приход этот был полной неожиданностью. Усталая, измученная и прежде времени увядшая, моя двоюродная сестра Алина укачивала ребенка в жестяной люльке, длинной и узкой, больше походившей на гроб, чем на люльку. Я присмотрелся к ребенку. Слабенькому и хрупкому мальчику было месяцев пять-шесть. В простенке между пыльными окнами висело несколько книжных полок, забитых старыми, истрепанными книгами. Какой-то парнишка чуть постарше меня вертелся на стуле перед кроватью, а на кровати, вытянувшись во весь рост, не то лежал больной, не то отдыхал Гинку Павелеску. Увидев нас, хозяева обрадовались:
— Добро пожаловать! Присаживайтесь, гости дорогие…
Отцу был по сердцу муж Алины. Мать моя тоже души в нем не чаяла. Гинку был молод, трудолюбив, честен, и — вот уж поистине бесценное богатство! — судьба наделила его веселым и легким характером. Взглянув на него, отец покачал головой:
— Ты, я вижу, прихворнул, племянник. Небось били тебя там, на станции?
— Били, но не слишком сильно. Прикладом ребра пересчитали. Мне еще, как говорится, повезло. Могли и до смерти забить. С них взятки гладки. Какое там! Их ведь для того и прислали — нас убивать. Чтоб им пусто было, собакам! Взбесились, ни дать ни взять. Да только ничего у них не выйдет. Я не отступлюсь. Даже мертвый от своего не отступлюсь. Через неделю встану. Снова пойду на работу. Ничего не поделаешь. Потом, как появится возможность… Снова подымемся на хозяев…
Это был человек крепкой закалки. Всю войну провел на фронте солдатом. Много пуль и осколков впилось в его тело. Такого не испугаешь. По сведениям, которые до него дошли, забастовка была подавлена по всей стране. Отец сказал:
— Значит, правду сказывали: солдаты-то стреляли…
— Стреляли! Может, были и такие, что не стреляли. Не знаю. Знаю только, что стрелявших хватало. Да к тому же, кроме них, против нас бросили еще и жандармов.
Отец задумался. Помолчал. Потом сказал:
— Солдаты не должны были стрелять. Ни один солдат не должен был стрелять.
— Не должны были… Конечно, не должны. Но вот стреляли. А ведь те же крестьяне… Боярам удалось оторвать их от нас. Соблазнили, обманули обещаниями насчет земли. А крестьяне по земле ох как истосковались.
— Еще бы, нешто можно без земли? — вмешалась мать. — Как без нее проживешь?
— Сегодня утром солдаты еще охраняли въезд в город, — сказал отец. — Уж я еле-еле пробрался. Повезло — наткнулись на добрых солдатиков. Наши, из Кэлмэцуя. Узнали меня… Пропустили. Уважили просьбу.