— Возьми тетрадь и напиши задание.
— Не хочу… Лучше расскажи мне, какие они, сестры Скутельнику? Почему по вечерам парни ходят к сестрам Скутельнику?
Я оставлял ее вопросы без ответа. И уходил. А она кричала мне вслед:
— Завтра я пойду в школу, и вот увидишь, Желтушный, я не отвечу ни на один вопрос. Слышишь? Ни на один. Прикинусь лентяйкой и тупицей.
— Поступай как знаешь. Только останешься на второй год.
— А я только этого и хочу…
— Все будут смеяться над тобой. Как над дурочкой.
— Смеяться-то будут над тобой. Над тобой, а не надо мной. Над одним тобой. Не смог, дескать, меня подготовить. Не смог уговорить меня учиться.
Братья Арэпаши успели вовремя убрать хлеб, вспахать, посеять озимые, свезти сено на двор и уложить его в стога. Теперь по очереди ухаживали за скотиной. Днями они храпели, укрывшись с головой. Вечерами наедались и напивались, влезали в свои тулупы и отправлялись на всю ночь в какую-нибудь кофейню. Подсаживались к картежникам и играли с азартом. Жульничали и выигрывали. А что делали на выигранные деньги? На выигранные деньги шли кутить к певичкам или в какой-нибудь цыганский трактир, из самых модных и знаменитых, с музыкантами, жирными мясными блюдами и старыми крепкими винами. Братья брали с собой и однорукого. А иногда, чтобы показать свою щедрость, соблазняли и меня:
— Пошли с нами…
— А Филипаке идет?
— А чего бы ему не идти? Что он, не человек?
— Конечно, человек.
После долгих колебаний и еще более долгих упрашиваний я уступал и отправлялся с ними. К стыду своему должен признаться, что в компании братьев Арэпашей я кутил не один раз. И не жалел об этом. Не жалел, потому что это давало мне возможность еще лучше, до мельчайших подробностей узнать жизнь городского дна. С волками жить — по-волчьи выть. Иначе — сожрут. А уж если оказался среди босяков — веди себя как они. Я прекрасно усвоил эту древнюю мудрость. Поэтому пил, не отставая от бродяг, к которым попал, спьяну лез в драки, кончавшиеся разбитыми головами, и частенько вмешивался в такие потасовки, когда кое-кто недосчитывался ребер. Я самозабвенно раздавал удары направо и налево и, в свою очередь, бывал порой жестоко бит. Случалось — даже до крови, однако я всегда был настороже и следил, чтобы кто-нибудь не пырнул меня ножом в живот или в грудь.
— А он становится большим докой в нашем деле, — заметил как-то Гыцэ Арэпаш, увидев, с каким упорством я веду карточный бой против одного ловкого мясника с глубоким шрамом поперек носа; при малейшем подозрении, что плутуют, мясник вытаскивал нож.
Андрукэ Арэпаш выказывал ко мне сострадание:
— Э, да что он знает, бедняга?! Ни черта он не знает! Его счастье, что встретил нас, глядишь, кое-чему и научится, узнает, почем фунт лиха, и сам поймет, что жизнь человеческая висит на волоске, нанизана на ниточку и намотана на катушку…
Манчу Арэпаш был другого мнения:
— Знает он уже немало, а как походит еще в нашей компании, к весне можно определять в подмастерья.
Самый старший из Арэпашей, Минкэ, молчал. Молчал и самый младший Арэпаш, мой закадычный однорукий приятель.
Братья Арэпаши, хотя все они, кроме однорукого, отслужили в армии и даже прошли войну, не помышляли о женитьбе. И все мы были донельзя изумлены, когда на второй день рождества самый старший из них, Минкэ, привел в дом невесту. До самого поворота к дому Минкэ и его невеста шли под руку. Но тут, при виде снега и грязи, в которых утопала наша улица, невеста заколебалась:
— Милый, один шаг по вашей улице, и мои туфли увязнут в грязи!
Не дожидаясь, пока невеста выговорится, наш верзила поднял ее, как пушинку, и усадил на плечо. От страха, а может, от радости, девушка пронзительно взвизгнула:
— Ой-й-ёй!.. Ой!
Минкэ Арэпаш, с невестой на своем широком плече, протопал по улице, вошел во двор и только возле самого порога, на сухом месте, сказал:
— Теперь прыгай! Прыгай, козочка!..
Козочка спрыгнула. Минкэ взял ее за руку и вместе с нею вошел в дом. Я прошмыгнул за ними как тень, желая увидеть, чем это кончится — радостью или скандалом. И услышал, как верзила завопил:
— Мама-а-а… Мама-а-а… Я женился, мама-а-а…
Он прыгал. Орал. Размахивал руками. Словно бог совсем лишил его разума. Мать — в это время она мыла на кухне посуду — вышла на крик.
— Что стряслось, негодник? Чего орешь? С чего тебя корчит?
— Я женился… Привел тебе невестку… Женился я, мама!.. Женился!..
— Ах ты господи! Так вот… вдруг… нежданно-негаданно…