— За это замечательное сочинение, а также за беспощадную смелость, с которой ты нарисовал мой портрет, я ставлю тебе десять баллов, юноша. Ставлю десять баллов и освобождаю от устного экзамена.
— Благодарю, господин учитель.
— Не стоит держать на меня злобы за… за… Я надеюсь, ты не будешь таить на меня злобу за…
Я понял, что ему было нелегко просить прощения, и поспешил на выручку:
— Не буду, господин учитель. Я не злопамятен.
Он поблагодарил меня кивком головы. Потом пригладил пятерней свои давно не стриженные, покрытые перхотью волосы и объявил:
— Продолжение экзамена в три часа. А теперь пора обедать.
— Приятного аппетита, господин учитель.
— Спасибо, дети, того же и вам.
Он взял под мышку классный журнал и, слегка ссутулившись, ушел, тяжело передвигая ноги. Мы подождали, пока он удалится, а потом толпой повалили к выходу. На дворе нас обдало душным зноем. В тяжелом, смрадном воздухе клубами плыла пыль. Солнце обрушило на нас свои палящие лучи. Мы встретили их стойко. Прежде чем покинуть школьный двор и выйти на мощенную белым булыжником улицу, Валентина Булгун, вся взмокшая, подошла ко мне с сияющим лицом, взяла меня за правую руку и нежно ее погладила. Я настолько устал, изнемог от жары и был ко всему безразличен, что сделал вид, будто ничего не заметил. Статная девушка ласково спросила:
— Ты куда?
— Домой. На Дунайский проспект. Вместе с Филипаке Арэпашем.
— Если ты не спешишь, отпусти однорукого домой одного и проводи меня. Мне понравилось твое сочинение и как оно написано. Я хотела бы познакомиться с тобой поближе.
Я не стал ей перечить. Попросил подождать меня на улице, а сам разыскал однорукого. Сказал ему, что поем в городе и домой вернусь только к вечеру. Филипаке посмотрел на меня. Потом взглянул на девушку.
— Ишь ловкач! Успел и к Валентине подлизаться. Вместе уходите! Только знай, дружище, что прислуга госпожи Гарник не похожа на сестер Скутельнику. Ничего у тебя не выйдет. Это я тебе говорю. Уж я-то ее знаю. Она ведь собирается до самой смерти проходить в девках.
— А мне от нее ничего и не надо.
На лице Филипаке появилось мрачное и злое выражение. Он процедил сквозь зубы:
— Ну и дурак! Тогда на кой черт тебе терять с нею время? Забыл, что жизнь коротка? А раз коротка, то надо спешить жить!
— Ничего я не забыл. Я потому и иду с Валентиной, что хочу убить время… Потратить попусту, как ты говоришь. Мне иногда нравится тратить время попусту.
Считая меня своим в доску, Филипаке на правах закадычного друга не поскупился на брань и насмешки. Однако вскоре убедился, что докучными поучениями и грубой руганью ничего не добьешься. Ругнув меня раз-другой, обозвав глупцом и тупицей, он отстал. И ушел в компании близнецов Мэтрэгунэ. Уже у ворот обернулся и крикнул:
— Коли передумаешь, приходи в пивную Джувелки. Мы будем там. Хотим освежиться.
Валентину я нашел в переулочке. При ярком свете полуденного солнца бросались в глаза кучи отбросов, валявшиеся прямо посреди переулка. Девушка прижалась к моему плечу и заговорила шепотом:
— Ой, как я рада! Ты славный! Как хорошо, что ты промолчал, когда Туртулэ кричал и бесновался. Ты славный! Должно быть, тебе многое пришлось испытать. Это тебя закалило.
— Закалило, да не очень.
— Ты славный! Как ты хорошо написал и как здорово проучил Туртулэ! Этот учитель вовсе не глуп. Однако, если по правде, он и не очень умен. К тому же страшный зануда… Ему нравится, когда все считают его честным человеком и героем войны.
— Теперь, когда война кончилась, многие хотели бы прослыть героями, хотя фронта и не нюхали…
— Уж эти-то в первую очередь, — согласилась Валентина. — Эти в первую очередь… Сколько мне их приходилось видеть!.. И слушать!..
Мы пошли в сторону вокзала. Я сказал:
— Но Туртулэ, кажется, честный человек и, видимо, в самом деле хорошо обращался с солдатами на фронте.
— Честный-то он, наверное, честный. Да кому она нужна, его честность? В наше время она и даром никому не нужна. Деньги — это да. Деньги — совсем другое дело.
При слове «деньги» настроение мое испортилось. Я почувствовал раздражение. Помрачнел и разозлился, сам того не желая. И сам того не желая, выпалил:
— Ты тоже любишь деньги? Так ведь тебе… нетрудно их заработать…
Валентина остановилась. Гневно взглянула на меня.
— Я знаю, о чем ты думал, когда это сказал. Так вот, парень, я к деньгам равнодушна, хотя, конечно, хорошо бы не знать в них нужды. Тогда бы мне не пришлось работать там, где я работаю, и заниматься тем, чем я занимаюсь. Думаешь, большое удовольствие разносить по номерам горячую воду и чистые полотенца, когда у девушек клиенты? Мерзость. Будь у меня хоть какие-нибудь деньги, я бы жила по-человечески и мне легче было бы получить образование.