Всё произошло за долю секунды: посыпавшиеся удары, боль в животе и спине и лютая ярость, которая становилась всё ощутимее с каждой секундой. Внутри зашевелилось что-то, доселе неведомое, миг — и чужую ногу пронзили острые, как стальные клинки, клыки. Выплюнув ткань чужих штанов, Чонин приподнялся на кулаках и лизнул языком губу. На ней осталась кровь, но не его — чужая. Укушенный парень отпрыгнул в сторону, вытянул руку с дрожащим пальцем и вскрикнул. Кто-то вновь занес кулак, но тот тут же оказался перехвачен налету, а отброшен с нечеловеческой силой вместе с его владельцем. Чонин не видел себя, но чувствовал, как его глаза загорелись пламенем, а потом, еле слышно рыкнув, бросился на Хван Хёнджина, повалил его наземь и разодрал когтями пиджак, потом рубашку, а затем приступил к оголенной коже, оставив на ней множество глубоких царапин.
На следующий день мать вызвали в школу. Чонин толком не слышал, о чем она говорила с директором, но знал, что ни о чем приятном, а когда открылась дверь, до ушей донеслась лишь одна фраза:
— Это нормально — задирать детей, но ненормально — кусать и царапать их.
Да, пожалуй, это действительно ненормально — кусать и царапать, и Чонин устыдился мыслей, которые не давали ему покоя с того самого момента. Ему это понравилось. Ему понравилось чувствовать вкус крови во рту, понравилось видеть ужас на лицах этих придурков, осознавать свою власть и что, если он захочет, то сможет разорвать их на куски и глазом не моргнуть. Говорят, месть — блюдо, которое подают холодным, но это явно не тот случай. Эта месть пришлась Чонину по нраву, скованная, как сталь, в пылу и жаре. Терпеть нападки и издевательства пришлось долго, но зато теперь, если директор не напишет приказ об исключении, его все будут бояться и никогда больше не посмеют обидеть.
— Почему ты не говорил, что они обижают тебя? — спросила мама, едва только захлопнулась входная дверь. Госпожа Ян присела перед сыном на корточки и взяла его, потупившего взгляд, за руки. — Послушай… Ты еще молод и плохо себя контролируешь, но делать это необходимо, не только потому, что могут наступить ужасные последствия, но и потому, что ты прежде всего человек, не зверь. Понимаешь меня?
— Да, мама… — виновато протянул Чонин и стер слезу. — Но если они тоже люди, то почему тогда такие злые?
— Потому что это плохие люди, сынок, а ты должен вырасти хорошим.
Тогда Чонин пообещал, что навсегда запомнит эти слова, и он правда старался помнить о них всегда, тем более когда перед ним был такой потрясающий пример, как мать — добрая женщина, помогающая сиротам и беднякам, накрывая для них бесплатные столы и откладывающая сбережения для того, чтобы хоть немного, но сделать этот мир лучше.
После своего выздоровления Хван Хёнджин и вся его шайка попыталась вернуть себе утраченный авторитет с помощью другого парня — бедняжки Ким Сынмина, который, по их мнению, тоже «рожей не вышел», но быстро прекратили издевательства, стоило только Чонину бросить на них злой убийственный взгляд. Уже все знали о произошедшем и не хотели повторить судьбу несчастного Хёнджина, а потому вскоре принялись заискивать и пресмыкаться перед совсем другим человеком: приносили сладости, давали списывать, уступали лучшие места на трибунах во время игр, даже предлагали сделать массаж и отвешивали комплименты. Поначалу Чонин чувствовал себя неуютно и не понимал, чем заслужил такое к себе уважение, но потом вдруг прозрел. Его просто-напросто боятся. Но если страх можно использовать во благо, чтобы ставить на место хулиганов и заступаться за невинных жертв, то почему бы и нет?
Ведь использование силы во имя защиты — тоже доброта?
Так Чонин и делал некоторое время: использовал свой авторитет и ужас в душах других учеников во благо. Кто-то был благодарен совершенно искренне, кто-то вместо «спасибо» говорил, что мог справиться и сам, кто-то, вроде очкарика Мин Инхёка, готов был на коленях ползать, но результат оказался налицо: всем стало немного спокойнее от понимания, что их есть кому защитить. До тех пор, пока Хван Хёнджин не перевелся в другую школу и перед людьми перестало мелькать напоминание в виде оставленных когтями и зубами шрамов. Кто-то из старших классов решил, что пора им поставить «кривозубого малолетку» на место, и развязал подпольную войну, принявшись настраивать других против Чонина. Ничего не ожидая, тот вел себя как ни в чем ни бывало и считал себя практически неприкосновенным, но лисье чутье подсказывало, что что-то здесь не так, но до одного дня он не понимал, что именно.