Если бы этим летом у него еще осталась рядом мать.
Пьяный и веселый, Чонин вернулся домой под утро, вставил ключ в замочную скважину, решив не будить никого звонком, но понял, что дверь и без того открыта. В нос ударил отрезвляющий запах крови… Руки задрожали, сознание помутилось, но уже не из-за алкоголя, а от ощутимого покалывания страха в груди. Всё перевернуто. Мебель наполовину сломана, наполовину расцарапана, на полу валяются бумаги, украшения, предметы декора, разбитое оконное стекло, осколки ваз и посуды. Бросившись к ящику с заначкой, Чонин перерыл всё, но не нашел скопленных на его учебу денег, не увидел украшения, доставшиеся еще от бабушки, не смог отыскать даже мелочь, которую каждое утро брал себе на проезд из банки. Заозриавшись по сторонам, Чонин ощутил, как дрожит его нижняя челюсть, а потом пошел на запах крови, пробрался в материну спальню, в которой горел свет, и увидел ее… Всю изодранную, побитую, со следами удушья на шее, кучей ножевых ранений и распластавшуюся на ковре у кровати. Уже мертвую…
У Чонина не возникло ни одной мысли. Он так сильно надеялся, что всё это ему лишь снится, что он на самом деле не видит то, что находится прямо перед ним, но прикоснувшись к липкой крови и потерев ее пальцами, наконец осознал… Осознал то, что здесь произошло. В груди так бешено застучало сердце от недоверия этой реальности, ненависти и злобы, что захотелось взвыть, как волк, заскулить, заплакать. Из глаз градом хлынули слезы, а вслед за ними вырвался истошный крик. Не помня себя и не зная, что он хочет сделать, Чонин обратился в лиса и принялся рыскать носом в поисках чего-нибудь инородного, чего-то, что укажет ему путь, собираясь найти то животное, которое это сотворило.
Заметив лоскут оторванной одежды, Чонин тщательно принюхался к нему и обернулся на выход из комнаты. Перед глазами словно появилась волшебная светящаяся нить, становившаяся с каждым шагом всё бледнее и бледнее, но тем не менее ведшая вперед: сначала из дома в сад, потом по тротуару вдоль дороги и затем — к бедному дому с обветшалой крышей. Запах человеческого пота перебил другой, более ощутимый — алкоголя и курева. Превратившись обратно в человека, Чонин добрел до двери и громко постучался. Раз, второй, третий. И так до тех пор, пока не раздался легкий скрип и вопрос:
— Вам кого?
Чонин узнал этого человека, видел его несколько раз у собственного дома. Один из тех, кого госпожа Ян подкармливала, один из тех, кто получал домашнюю еду огромными порциями, одежду и вещи первой необходимости. Один из тех, к кому мать пыталась быть доброй, о ком старалась позаботиться. И это животное убило ее, зарезало, как обыкновенную свинью на заклание. Рыкнув, Чонин ощутил, как прорезаются зубы и когти, не услышал ни детского плача, ни крика женщины, и бросился на пьяного мужчину, не зная, что хочет с ним сделать. Просто резал, бил наотмашь, старался добраться до глаз и горла, разрывал одежду, скалился, когда приподнимал голову, и снова бросался в бой. Подавив слабое сопротивление и не посмотрев на свидетелей жестокого убийства, Чонин обратился в одно мгновение и прыгнул на уже свалившегося без чувств человека.
Сначала он вгрызся зубами в уже порванную одежду в районе груди, откусывая лоскут за лоскутом, принялся драть когтями фонтанирующую кровью шею, добрался до открытых мертвых глаз и вырвал глазные яблоки по кусочку, а потом решил добраться до того, чего так хотел, уверенный в том, что найдет только физическую оболочку. Женщины с ребенком и след простыл, они куда-то убежали, но Чонин слышал это только краем повернутого уха, а сам рычал и клацал зубами, продолжая рыться в грудине, как в бездонной яме, раздирая сначала первый слой кожи, за ним второй, сухожилия, нервы, вены. Он хотел увидеть его, то самое сердце, о котором так любят говорить люди, чтобы проверить его наличие. Вот оно — замершее, не бьющееся, остановившееся, но всё еще целое, склизкое и мерзкое. В нем точно нет ни капли света или доброты, да и души не отыскалось.
В сказках писали, что у чудовищ вроде лисов нет души, а у людей она есть, но точно не у этого. Перед глазами пронесся образ мертвой зарезанной матери, тех детей, что когда-то собирались избить Чонина до полусмерти, бедняки, которых госпожа Ян кормила с собственной ложки. Разве в них всех есть хоть капля божьего света, о котором сочиняют стихи, пишут песни и твердят в храмах?! Разум помутился настолько, что напрочь отбило все звуки, запахи и даже мысли. Перевоплотившись в человека, Чонин просунул руку в разодранную грудину и вынул проклятое мертвое сердце, оборвав полые вены и аорту, а потом сжал его в собственной руке и опустил ботинок в лужу крови.