Он уже сам толком не мог вспомнить, в какой момент ему в голову пришла идея не вернуться домой, не пойти по следу свидетелей, не вызвать полицию, а пешком добрести до дома Ли и постучаться посреди ночи в дверь, попросив, чтобы его впустили. Увидев друга, всего запачканного в крови, Минхо не переставая начал задавать вопросы, но Чонин не отвечал на них, а тупо сидел на полу и пялился в стену, не чувствуя ни сострадания, ни раскаяния от того, что он сделал, и даже не думая о том, что будет делать дальше. Сегодня жизнь разделилась на «до» и «после».
Обратившись лисом, чтобы показать, что он не хочет разговаривать, Чонин добрался до первого попавшегося угла и свернулся калачиком, положил мордочку на пушистый хвост, а потом тихо заскулил, не зная, куда деться от нахлынувшей, как лавина, боли, не понимая, в какую конуру ему зарыться, как жить с осознанием, что его матери, которая всю свою жизнь посвятила другим, больше нет. Она мертва, убита, зарезана, а ее слова о доброте и милосердии стали не более, чем пустым звуком. Криком, растворившимся в шуме грома и ливнях грозы.
Решив пока что оставить друга в покое и не трогать его, Феликс и Минхо завалились спать, но не успели и глаз сомкнуть, как в дверь снова постучали, и на сей раз незнакомцы в полицейской форме и в другой, какой-то еще. Они не проронили и слова, не стали вести бесед или что-то выяснять, а Минхо даже не успел спросить, кто и зачем к ним пожаловал, как ощутил в шее укол, схожий с укусом мошки или комара, а потом грохнулся на пол. Феликс попятился назад, навострил когти и зубы, поняв, что хорошего ждать не приходится, Чонин встал рядом, но они оба даже не успели броситься в атаку, поняв, что уже обездвижены. Пришлые пошли на опережение, словно знали, с чем могут здесь столкнуться.
Все трое очнулись в белой комнате и со стонами открыли глаза, тут же зажмурившись от яркого света. Голова так трещала, что Феликса вырвало от боли и разошедшегося по крови вещества, которое им вкололи. Непонимание — самое страшное, и Минхо первым совладал с собой, а потом задолбил в дверь с маленьким окном и решеткой, требуя, чтобы им объяснили, почему заключили сюда и в чем, собственно говоря, проблема. Разговор был коротким — на языке насилия и ударов. Пришедшие люди в белых комбинезонах и с оружием в руках быстро успокоили буйного Минхо и, подавив сопротивление остальных заключенных, вывели его из камеры под руки, а вернули через несколько часов, всего в следах уколов, крепко затянутых жгутов и совершенно невменяемого, дрожащего, как осенний лист на ветру.
— День третий. Неконтролируемые превращения, — будничным тоном проговорил человек в белом халате и очках по ту сторону двери, пока другой писал под диктовку. — Глаза светятся, сопротивления больше не наблюдается. Этот всё, быстро закончился.
— Закончился?! — воскликнул Феликс, обнимая бьющегося в конвульсиях брата, то становившегося лисом, то снова превращающегося в человека. — Как понимать — закончился?! Что вы с ним сделали?! Что вы с ним?..
— Этот будет следующим, — всё тем же тоном проговорил человек, и вскоре дверь открылась. Феликс попытался перевоплотиться, но тут же ощутил, как его бьет разрядами тока из надетого шипастого ошейника, а Чонин, поняв, что лисьи способности ему не помогут, бросился драться врукопашную, но у него одного, ослабевшего от голодания и страха, не было ни единого шанса.
Сразу после того, как Феликса увели, забрали и Минхо. Чонин ждал, дергался от любого шороха, усердно старался перебороть боль от биения током, но чувствовал только то, что эти попытки истощают его. Это он, черт возьми, виноват во всем, что здесь происходит. Это он вместо того, чтобы после своего поступка зарыться в ближайшую нору в лесу, приплелся к друзьям и поставил их под удар, словно не понимал, что жена умершего немедленно обратится в полицию и та выйдет на след убийцы. Но кто такие все эти люди и почему они делают все эти кошмарные вещи? Чонину хотелось бы узнать ответы на все эти вопросы, но не сейчас, а потом, когда он сможет выбраться отсюда и спасти друзей, которые когда-то спасли его самого.