Однако Минхо так и не вернулся. Шел день, второй, третий, четвертый, столько, что и считать уже не было смысла. Феликса поместили в соседнюю камеру, и Чонину приходилось «наслаждаться» его болезненными стонами, скулением да воем. Но лучше так, лучше они, чем слышать проклятую тишину и бояться, что и Феликса, как и Минхо, скоро перестанет слышно.
— День одиннадцатый. Неконтролируемые превращения и начавшееся разложение в области подушечек и когтей, — прокомментировало нечто в белом халате, и Чонин навострил слух. После точно таких же слов Минхо забрали и не вернули назад, так значит ли, что это… — Продержался дольше других испытуемых, передайте экспертам, что теперь используем только новейшие разработки. Остальные негодны. Продолжаем наблюдение за последним испытуемым.
Феликса забрали сразу же после этих слов, а потом пришли за Чонином, но поступили с ним совсем не так, как с его друзьями. Он ожидал, что скоро сам окажется на кушетке, или куда там клали Минхо и Феликса, обколотый разнообразными средствами, но его только отвели в другую камеру и заковали в цепи, а также сняли ошейник. Так Чонин и оказался в кромешной темноте, слыша только бег крысиных лапок и стук капели да видя инфракрасный луч.
— Восстанавливается быстро, — прокомментировал человек, заглянув в решетчатое окошко. — Можно начать вторую часть испытания.
Дверь открылась, и вскоре на пол поставили две собачьих миски: одну с водой, а вторую — с сырым мясом. До этого их кормили только раз в день, принося подносы с человеческой едой, но теперь, видимо, решили, что перед ними вовсе не человек, а какая-то дворовая псина. Чонину так хотелось послать их всех, заморить себя голодом, но не дать то, чего они хотят, однако желудок так сдавливало, в нем так сильно урчало, что терпеть оказалось выше его сил. Почувствовав, что когти и зубы снова на месте и готовы к тому, чтобы показаться, Чонин попытался перевоплотиться, но не смог, оказался еще слишком слаб для этого.
Запах сырого мяса… он сводил с ума. Есть. Хотелось только поесть, неважно что, но миски так далеко, а руки так крепко держат оковы, что до них не добраться. Еду заменили дважды в течение пары дней, прежде чем добились того, чего хотели. Обратившись в лиса, Чонин наконец-то ощутил свободу действий бросился к мясу, принявшись жадно отрывать огромные куски и глотать их, практически не прожевывая, а потом точно так же накинулся на воду. Это гнусный эксперимент, его пытаются превратить в дикое животное, понять, сможет ли он с таким рационом и отношением оставаться вместе с тем и человеком.
Доброта… милосердие… человечность…
Люди были слишком самоуверенны, когда назвали самое светлое, что есть на этой земле, по имени своего жалкого жестокого рода. Нельзя дружить с теми, кто хочет убить тебя самого. Они забрали всех, кто Чонину когда-то был дорог. Сначала мать, а потом Феликса и Минхо. Всех тех, кто заслуживал того, чтобы быть счастливыми, не растрачивая себя попусту. Тех, у кого было сердце, самое что ни на есть настоящее доброе и любящее сердце, готовое принять в себя всех и получившее вонзившейся в него нож.
Глаза снова загорелись янтарем. Раз они хотят видеть перед собой зверя, так пусть получают его.
Чонин еще не знал, как он выкарабкается отсюда, но знал то, что во что бы то ни стало сделает это и разберет это место, где бы оно ни находилось и чем бы оно ни было, по кирпичикам. Он не простит и всегда будет помнить одно — люди не заслуживают ни сострадания, ни милосердия.
Вот они — настоящие чудовища.
Конец