— Ты принимаешь помощь? — спросила она с явным удивлением. — Позволишь кому-то другому наложить руки на твой драгоценный театр?
— Этот драгоценный театр и твой тоже, — напомнила я ей.
— Дорогая, ничто не драгоценно настолько, что я не заплачу кому-то другому за уборку, — она подняла свои туфли на каблуках. — Даже эти малышки, у них есть кто-то, кто позаботится о них, когда они потрутся.
Она встала и похлопала меня по плечу.
— Кроме того, они профессионалы, — она взглянула на часы. — И уже должны быть снаружи.
Я положила руку на бедро, в другой все еще держа метлу.
— Ты вызвала уборщиков, хотя я и сказала, что хочу сделать все сама?
— Конечно, — ответила Джоанна, забирая у меня метлу. — Потому что знала, что ты согласишься. Я просто не ожидала, что это произойдет так быстро.
Она помахала рукой уборщикам, которые вошли через вестибюль.
— Ты же знаешь, что я не простофиля, — сказал я ей, когда она выталкивала меня из театра. — И я могла бы сделать все сама. У меня есть своя система.
— Я знаю, милая, — сказала Джоанна, ловя такси. — И ты сможешь рассказать мне о ней за устрицами и шампанским.
***
Только когда мы устроились в кабинке, я поняла, что речь идет о чем-то большем, чем просто то, как заставить кого-то другого убирать театр.
— Что на счет следующей постановки? — спросила Джоанна после того, как мы сделали заказ.
Проклятие. Я знала, что это случится. Джоанна была более чем терпелива — не то, в чем она была сильна — и мне нечего было ей дать.
Я опустил голову на скатерть.
— Не делай этого, — сказала она. — У тебя грязь на лбу, ты все испортишь. Это приличное заведение, помнишь?
— У меня всегда грязь на лбу, — напомнила я ей. — Почему мы не пошли туда, где у других людей тоже грязь на лбу? Как мы обычно делаем.
— Потому что, — Джоанна положила салфетку на колени. — Мои родители ясно дали понять, что для того, чтобы продолжать иметь доступ к моему трастовому фонду — тому, который платит за наш театр — я должна время от времени делать подобающие светскому обществу вещи. Сегодня это означает есть дорогущие устрицы и шампанское, счет за ужин предоставить моему отцу, а также удостовериться, что снимки попадут в интернет. Скоро кто-то придет, чтобы сфотографировать меня.
В то время как большинство людей посчитали бы шампанское и устрицы в модном ресторане с белыми скатертями примером лучшей жизни, я старалась избегать подобных мест. Я предпочитала забегаловки, захудалые закусочные и места, где полы были покрыты арахисовой скорлупой. Где никто не будет фотографироваться для светской хроники.
Потому что именно в таких местах я провела большую часть своей юности. Они были дорогие и элитные, такими, как любили мои родители. Но я никогда не вписывалась в них. Я всегда чувствовала себя там не в своей тарелке, даже когда на мне не было комбинезона и без грязи на лбу. К счастью, с Джоанной все было не так плохо. Она ненавидела эту атмосферу так же сильно, как и я, но не могла избежать ее так, как я. У нее были обязательства, и я знаю, что они стали бы менее невыносимыми, если я могла выполнить некоторые из них вместе с ней.
— А не подмочит ли твой светский авторитет, если ты сфотографируешься с кем-то, одетым как трубочист?
— О, милая, — Джоанна положила свою руку на мою. — Ты же знаешь, что тебя не будет на фотографии.
Она говорила так не для того, чтобы обидеть. Это было правдой, и я была благодарна за нее — я предпочитала оставаться вне поля зрения. Именно Джоанне нужно было попасть на страницу светской хроники. Ее спутника можно было бы «засветить» там только в том случае, если бы он был подходящим молодым человеком, о котором люди могли бы сплетничать. И я не сомневалась, что ее родители надеялись на появление подобных снимков в ближайшем будущем.
Я надеялась, что при этом они не затаили дыхание. Джоанна могла появляться на мероприятиях и благотворительных аукционах, но она провела черту в браке, организованном ее семьей. Хотя я сомневалась, что они усвоили урок с того момента, когда в последний раз пытались это сделать. Богатые люди всегда считали себя скорее исключением, чем правилом. Даже с собственными детьми.
— Кроме того, — сказала Джоанна, сделав глоток шампанского. — Если они снимут тебя, ты сможешь отправить его своим родителям. Они будут так гордиться.
— Только не в этой одежде, — напомнила я ей.
Одежда была одним из многих источников разногласий между моими родителями и мной. Они не возражали против моего желания носить все черное. Черный «очень стройнит», как всегда говорила моя мама, хотя, если бы моя тощая задница стала еще тоньше, я бы, вероятно, исчезла. Но она тоже предпочитала видеть меня в дизайнерской одежде, а не в том, что я находила в комиссионках или в Target. «Ты выглядишь как оборванка», — сказала она мне однажды. И это была правда. Меня никогда не привлекала та непринужденная элегантность, в которой так преуспели мои мама и сестра. Даже в дизайнерской одежде я чувствовала себя не в своей тарелке. Мама умоляла меня носить контактные линзы или укладывать волосы определенным образом, но я предпочитала свои большие, громоздкие очки и простую стрижку. Было странно одеваться по-другому. Я не чувствовала себя собой.