Я продолжаю прочесывать закусочную, высматривая знакомые лица.
— Здесь Гарриет Розенфельд из школы.
Алекс ухмыляется, распутывая длинный кабель и вставляя его в заднюю часть усилителя.
— Аааа. Трубачка. Ты ведь рада, что согласилась давать мне уроки вместо того, чтобы подсунуть меня ей? Сегодня вечером я мог бы играть Reveille с ней…
— Я не соглашалась давать тебе уроки. Ты не оставил мне выбора. О боже... это?..
Алекс смотрит вверх, следуя за моим взглядом, и его руки все еще лежат на гитаре.
— Ага, это она, — отрезает парень. — Я не разговаривал с ней с тех пор, как она тогда пришла в квартиру. Хотя она все время звонила…
С другой стороны, пробираясь сквозь толпу, социальный работник Алекса, Мэйв, похоже, пытается найти место, чтобы сесть. Она замечает свободное место в баре и быстро занимает его... прямо рядом с моим отцом.
— Хорошо. — Алекс прочищает горло. Он вдруг выглядит несчастным.
Мейв не должна быть здесь. Для Алекса, я уверена, она — дурное предзнаменование. Женщина сообщила ему новость, которая навсегда изменила его жизнь. Должно быть, это было очень тяжело для нее. Это была не ее вина. Смерть Бена не имела абсолютно никакого отношения к Мейв, но для Алекса, каждый раз, когда он смотрит на нее, я уверена, все, что он слышит — это ее голос, повторяющий эти слова снова и снова…
«Мне очень жаль, Алессандро. Правда, очень жаль. Но... произошел несчастный случай. Твой брат. Бен... Боже, мне очень жаль, но Бен мертв».
У стойки папа поворачивается и улыбается Мэйв, и что-то неприятное скручивается у меня в животе.
— Ладно, детишки. Думаю, это то, что надо. — Гарри появляется рядом со сценой с двумя бутылками кока-колы и парой стаканов льда для нас.
Я на секунду замираю от желания спросить, нет ли у него текилы, но останавливаю себя. Гарри старой закалки; он не стал бы подавать алкоголь подростку, даже если бы у него была лицензия на алкоголь. Кроме того, папа этого не одобрит и разозлится, что я задала одному из его друзей такой идиотский вопрос.
— Кажется, все, кого я пригласил, уже прибыли, — весело говорит Гарри. — Не уверен, что вы, двое, собираетесь играть, но некоторые местные жители сделали несколько запросов. Все очень просто. Ну, знаешь, Эрик Клэптон. «Иглз». Я сам люблю Hotel California.
Алекс скорчил гримасу. Я думаю, что он пытается улыбнуться, но у него не очень получается.
— Мы не будем играть Hotel California, Гарри.
Старик отмахивается от отказа Алекса так, словно предвидел, что так и будет.
— Ладно, ладно. Без проблем. Держу пари, что вы, ребята, все предусмотрели. Мы все будем просто сидеть, и наслаждаться этим зрелищем. Как насчет этого? — Он торопливо уходит и встает за стойкой, не дожидаясь ответа.
Алекс протягивает мне гитару, а сам садится на табурет в трех футах от меня, надевая через голову ремень своего инструмента. Сейчас он кажется немного мрачным, как будто присутствие Мэйв все усложнило и разрушило игривое настроение, с которым он вошел сюда.
— Ты готова? — спрашивает он. Когда Алекс смотрит на меня, его глаза становятся жесткими, как гагат, но потом они смягчаются. — Ты будешь просто потрясающей. Я уже знаю, что это так. Просто играй. Не беспокойся ни о ком из них, и я сделаю то же самое, хорошо?
Сделав неглубокий, дрожащий вдох, я киваю.
— Хорошо.
Мои пальцы двигаются к струнам гитары, точно зная, где они должны быть без посторонней помощи, и я останавливаюсь, повторяя одну и ту же фразу снова и снова в своей голове.
«Пожалуйста, не облажайся. Пожалуйста, не облажайся. Пожалуйста, не облажайся».
А затем я начинаю играть.
Вначале ноты приходят неуверенно. Мои пальцы делают то, что они делали в течение многих лет, скользя вверх и вниз по ладам, моя другая рука медленно перебирает струны, как и положено... но я не могу продвинуться дальше вступления песни, спотыкаясь на одной и той же ноте, выбирая те же струны.
Краем глаза я вижу, как Алекс расставляет руки, готовясь вступить. Когда я не могу снова пройти мимо того же цикла нот, он тихо говорит рядом со мной, так что только я могу его слышать.
— Respira e basta (прим. с итал. - «Просто дыши»). Все нормально. Просто дыши. Покажи им, как ярко ты сияешь, mi amore (прим. с итал. – «Любовь моя»).