— Сделай же…это… — выдохнула она, и, положив руку на затылок Рейна, прижала его голову сильнее к себе.
Он укусил ее в момент, когда оргазм расплескался в ней ослепительным сиянием и бурной пульсацией, стал кипучей волной и жарким ветром, подхватил и унес куда-то, где она парила, ощущая себя живым сосудом, доверху наполненным блаженством.
Она не помнила или просто не поняла боли от укуса, а в какой-то миг, почувствовав лишь жадные ритмичные движения его губ и языка, и услышала его тихий стон наслаждения, с которым он пил ее.
Когда все немного успокоилось, и Фреда медленно опустилась из палящего марева в реальность, она увидела совсем близко перед собой лицо Рейна и его рот, испачканный ее кровью. Она облизнула припухшие губы и потянулась к нему.
— Я чувствую, как ты все еще пульсируешь там… все еще сжимаешь, ласкаешь меня своим телом… не отпускаешь… — прошептал он.
— А я чувствую тебя… И не хочу отпускать…
Он поцеловал её, страстно, ненасытно, глубоко. Потом отстранился.
— Смотри на меня, — сказал он и медленно приоткрыл рот.
Она заворожено наблюдала, как обнажились его белоснежные клыки, между влажных губ мелькнул язык, Рейн резко прикусил его, заставляя Фреду вздрогнуть всем телом. Его рот наполнился кровью, и Вагнер снова впился в ее губы поцелуем.
Она почувствовала густую влагу и движение его настойчивого языка, проникающего между ее губ. Рот Фреды наполнился, и она инстинктивно сделала глоток. И еще один, и еще: терпкий, чуть солоноватый вкус, непохожий ни на что…
Она глотала кровь Вагнера, а он целовал ее и поил собой и снова задвигался в ней, а она снова начала подъем туда, откуда не стала бы возвращаться, если бы только могла…
…Лео шагал первым во главе маленькой процессии.
Они не стали обходить ограждение между пляжем и парковкой, а двинулись напрямую. Эйвин с вполне осознанным и нескрываемым удивлением смотрел, как двое его спасителей перемахнули через полутораметровый забор, почти не опираясь на него, словно взлетели. Сам он смог только подтянуться на трясущихся руках и тяжелым мешком перевалить свое тело на другую сторону. Человеческая физиология заработала в полную силу, и когда его напористо усадили в салон старого обшарпанного Фольксвагена, юноша и не думал сопротивляться, а был занят тем, что усиленно стучал зубами и трясся от холода и пережитого стресса.
Высокий сел за руль, второй устроился рядом с парнем, и машина сразу двинулась к выезду с парковки.
— Ничего другого не нашлось, кроме этой колымаги? — проворчал сидящий рядом с Эйвином незнакомец, обращаясь к высокому.
— Кроме этой — ничего. Зато быстро и без проблем, — невозмутимо отозвался тот.
Не вникая, о чем идет речь, Эйвин почувствовал лишь смутное беспокойство. Больше всего ему сейчас хотелось свернуться в тугой комок дрожащей плоти и забыться сном часов эдак на тридцать. А лучше вообще больше не просыпаться.
Зубы Эйвина клацнули особенно громко, и оба его спасителя одновременно посмотрели на него. Высокий — в зеркало над лобовым стеклом с внимательным любопытством, а сидящий рядом с ним — с сочувствием.
Причем и любопытство, и сочувствие Эйвин определил чисто визуально, а не «хлебнул» чужих эмоций всем существом, как раньше. Он в самом деле ничего не чувствовал извне, если не считать ужасного дискомфорта, холода и полной разбитости. Но это были только его ощущения.
А куда его, собственно говоря, везут?
Юноша поднял тяжелую голову и посмотрел в мутное окно. На улице, несмотря на позднее время, заметно оживленней обычного, а город расцвечен огнями. Из кафе, мимо которого они проезжали, со смехом и криками высыпала группа людей.
— Что…там происходит? — проговорил Эйвин.
— Новый год называется. Праздник такой, — отозвался высокий блондин с водительского места.
Эйвин обессилено закрыл глаза и уткнулся лбом в стекло. Он всегда любил Рождество и Новый год. Традициями приемной семьи, в которой он воспитывался, свято соблюдались все праздники, и это укрепилось в молодом человеке, стало одной из тех вечных ценностей, которые хранятся особо бережно и передаются следующим поколениям.
Последние недели, пребывая в кошмарном омуте, он не замечал течения времени, вообще ничего, забыл обо всех праздниках, о традициях, о том, что помнил и ценил. Он оставил Линну одну в Новогоднюю ночь, а сам решил…
Эйвин заскрипел зубами и пару раз стукнулся лбом о холодное стекло.
— Худо тебе? — участливо поинтересовался сидящий рядом.
— Поганей не бывает, — еле ворочая языком, проговорил парень. — А куда мы едем?