— Как?! — прорычал вампир. — Где искать того, кто захочет разделить свою сущность с вампирской?! Как узнать, кто сможет создать этот эгрегор?
— Я не знаю, — в бессильном отчаянии прохрипел старик, — но я уверен, что ты сможешь узнать. И тогда можно будет исправить… хоть что-то.
Игнациус снова потянулся к сыну.
— Ты должен защищать в себе свою человеческую природу, пусть она и покорена сейчас вампирской. Не позволяй ей окончательно зачахнуть и исчезнуть. Береги то, что дано изначально. Все еще может измениться, и ты будешь снова жить… Однажды такое уже случилось с тобой и твоей матерью. Поэтому ты такой особенный. Это не должно быть просто так. В этом есть смысл…
— Отец, ты не понимаешь, о чем говоришь, — прорычал Рейнхард, чувствуя, как рушится контроль, которому он так тщательно учился. — Нет никакого смысла, нет никакой возможности сохранить человечность. Жажда пожирает все… убивает…. выжигает изнутри, превращая в оболочку, наполненную лишь остывшим пеплом… И это все, что остается от человечности… И от моей особенности.
Поняв, что сделал старому отцу невыносимо больно своими словами, обрисовав свои муки, Рейнхард сжал кулаки, стиснул зубы, чувствуя, как удлинившиеся клыки протыкают нижнюю губу. Ужас и отчаяние отразилось на лице Вагнера-старшего. Тот в свою очередь тоже осознал, что заставил сына надеяться на несбыточное, поколебал и без того шаткое равновесие, разрушил смирение и обретенный контроль. Может быть, стоило оставить все, как есть, не обрекая Рейнхарда на бессмысленные поиски способов бороться с уже свершившимся?
— Борись за каждую частицу… — все же прошептал старый ученый, отогнав мысли о смирении. Как врач он знал — чтобы излечиться, нужна решимость и настойчивость. Сдаваться нельзя. — Помни о том, что было дорого, что делало тебя необыкновенно добрым и милосердным. Ты врач, найди в себе силы и средство исцелять свою человеческую суть. Иногда лечение бывает крайне болезненным, но тебе ли этого не знать… И еще вот, возьми это, сын…
Сухие горячие руки старика коснулись ледяных пальцев Рейнхарда, что-то вложили в них.
— Что это? — равнодушно спросил Рейн, глядя на лежащую у него на ладони маленький продолговатый флакончик из темного матового стекла.
— Это частица тебя. Твоя человеческая кровь. Я сохранил ее с того раза, как мы с тобой занимались изучением свойств крови. Помнишь? — проговорил Игнациус. — Сбереги ее. Возможно, когда-нибудь ты найдешь ей применение.
Вагнер-старший помолчал и добавил:
— Ты должен помнить тот раз, когда я помог эрцгерцогу Родерику вернуть прежние силы и омолодить его организм. Помнишь, что я сделал?
— Помню, хотя был совсем мальчишкой, — отозвался Рейнхард. — Ты провел какую-то процедуру, соединив алхимию, магию и медицину. Ты заставил некую силу забрать у эрцгерцога его немощь и наступающую старость. Ты очистил его, опустошил и будто бы наполнил вновь — здоровьем, молодостью.
— Заставь и ты эту силу забирать у тебя то, что тебе не нужно, — отозвался старый ученый.
— Что это за сила такая? — снова горько усмехнулся вампир. — Как достучаться до нее?
— Эта сила — сама природа, Вселенная. Она создала все сущее. Она владеет всем и заключает в себе всё. Она бесстрастна, но способна услышать твой зов. Проси у нее помощи и отдай все, что тебе мешает. Ты обладаешь всеми нужными знаниями, чтобы научиться делать это с собой. Но помни — иногда стоит отдать что-то очень дорогое, чтобы не допустить большего разрушения…
— Я уже отдал все, что мне было дорого, — прохрипел Рейнхард, прерывая отца.
Он бросился вперед и схватил старика за плечи.
Вампир заставил отца забыть все, что он ему наговорил и стер из его памяти свой визит. Но сам ничего не забыл. Слова старого ученого навечно отпечатались в его мозгу. И с годами сказанное стариком только приобретало новый смысл, подтверждая, что тот был прав.
Сначала, следуя советам отца, он научился чувствовать себя созданием природы, и отдавать Вселенной часть себя, получая взамен возможность обновления и не становиться просто мертвой оболочкой.
Он добровольно отдавал то, что было особенно ценно — чувства, воспоминания, эмоции — но зато никто не мог больше узнать его секретов, и ничья злая воля не могла насильно лишить его того, чем он дорожил. Опустошенный, но очищенный, он все воссоздавал в себе снова, словно начинал чувствовать и существовать с нуля.
Ритуал не лишал памяти, но скрывал ее, словно вырывал страницы, с которых можно было считывать информацию. Затем страницы добавлялись вновь.