***
Удар отдался в голове Этого гулом медного диска – сменился ночной караул. Этот открыл глаза, вытер с лица проступивший пот, но повернулся на бок и приготовился уснуть вновь. В эту ночь ему не выпал жребий дежурить, Этот бросил имя в бочонок, а караульным положено носить имена до самого утра.
***
Через некоторое время кошмар вернулся. Сквозь полог алого тумана Дарго чувствовал ошейник из грубой кожи сдавливающий горло, он лежал в повозке с другими маленькими детьми, прикованный к кольцу вкрученному в борт, кто-то из детей плакал, кто-то сжался в немом ступоре, кто-то беспокойно спал, повозку тянули два массивных тура, а за ней, скованные между собой за ошейники плелись дети постарше, женщины и немногие сдавшиеся мужчины с обрезанными косами. Сев, Дарго огляделся. Ни отца, ни матери, ни старшей сестрички Шари нигде не было видно. Позади в пыли виднелись ещё повозки с ранеными и добычей, за каждой тянулись пешком цепочки рабов. По бокам от повозок ехали всадники Гарзо и наёмники с Запада, понукая рабов ударами хлыстов. В голове колонны виднелся пёстрый юнкайский паланкин, который сопровождали несколько облепленных медными пластинами катафрактов и сам Гарзо со своими Кровными. Ещё миг и солнце заслонила красная громада, караван медленно втягивался в разинутую кровавую пасть исполинского горда. Отовсюду послышался гам, зеваки уставились на закованных в ошейники дотракийцев. – Annez rinariz*! Варвары! Смерть лошадникам! – кричали из толпы. Повозки выехали на большую площадь по краям которой стояло множество крестов с прибитыми к ним телами, некоторые из которых ещё подавали признаки жизни. Со стен свисали клети с догнивающими останками, тучи грифов вились в небе над площадью. А благовония, которыми были обильно пропитаны одеяния и волосы горожан не могли заглушить смрад смерти. Толпа расступилась, на площадь, чеканя шаг, колонной по четверо вышли две зентуры dovoeddi с копьями, с большими щитами и в блестящих бронзовых шлемах с острыми навершиями. Солдаты по команде разошлись в стороны, повернулись все как один и ударили древками копий в землю. Между рядами воинов проехали несколько богато одетых всадников. Впереди ехал немолодой худощавый гискарец с гладко выбритой головой, карими глазами и закреплённой на подбородке вытянутой накладной бородой. На поясе у него висела небольшая позолоченная плеть. – Кразниз мо Гхарзат! – приветсвовал его тучный юнкаец вылезая при помощи рабов из своего паланкина и оправляя помявшийся токар, – я так рад тебя видеть, дружище! О, это была ужасная дорога, я чуть не помер от жары! Но прошу тебя, пусть этот сброд придержит свои языки, наш добрый друг Гарзо и его храбрые воины могут решить, что мы утратили все приличия! Гарзо молча, не слезая с коня, с нескрываемым презрением смотрел на разодетых пахарей. – Добро пожаловать в Астапор, дорогой мой Замлак зо Фиаз! – ответил человек с плетью, – Не волнуйся, твои друзья будут довольны приёмом, который мы им приготовили. Вижу ты привёл много рабов. – О да! Прекрасных итийских девушек и юношей, а также наименее страшных из лошадниц я уже оставил в Юнкае, остальных продам здесь, но для тебя, дорожайший благодетель, у меня есть три десятка дотракийских мальчиков нужного тебе возраста. – Это прекрасно, думаю мы договоримся о цене после того, как ты и твои люди отдохнут с дороги. Кразнис обратился к двум пожилым всадникам на которых, к удивлению Дарго, были украшенные медными вставками рабские ошейники: – Амриз, Гихерон, осмотрите детей, мне нужны только сильные и здоровые. – Осторожно, зверёныши кусаются – предостерег Замлак, расплывшись в улыбке. Дарго с другими мальчишками выволокли из повозки и потащили за цепь мимо рядов безупречных. Он взглянул в их лица и от удивления перестал брыкаться. Все лица были одинаковыми. Все лица были его лицом.