Хебен опустил взгляд.
— Я н-не подумал, — он замолчал, а потом с усилием сказал. — Поющие — редкость. Я не видел ни одного, рожденного при мне в Кледсеке. Во Дворце паутины может быть много детей. Но я не знаю. Может, их не держат там долго. Может, они… — его голос оборвался.
Тонно хлопнул его по плечу широкой ладонью.
— Не переживай, — сказал он. — Я знаю, как это — когда теряешь брата и сестру. Если есть способ, мы их спасем.
— И других — добавила Мика, — даже если их сотни!
Калвин сказала:
— Уверена. Дэрроу бывал во Дворце паутины. Он знал бы, где искать детей.
Повисла неловкая тишина, никто не смотрел в глаза Калвин.
— Кто такой Дэрроу? — спросил Хебен.
— Наш друг, — сказала Калвин. — Он из Меритуроса, как ты, и тоже поет. Он колдун железа. Уверена, те дети тоже с магией железа. Дэрроу вел нас, и мы одолели самого сильного и опасного волшебника.
Почти год назад в древнем городе Спарете они столкнулись с Самисом, принцем Меритуроса. который пытался стать Поющим все песни. Если бы он овладел всеми Девятью силами чар — Силами языка, зверей, видимости, ветра, железа, становления, огня, льда и Великой силой — он стал бы сильнее богов. Но Самис умер, пытаясь, и они оставили его тело среди развалин города а Диких землях.
У всех нас были руки в том бою, — напомнил Тонно. — Или голос.
Калвин не слушала его.
— С помощью Дэрроу было бы проще. Но он… ушел на время. Чтобы побыть одному.
— Одному! — закричал Траут. — Он и до того, как уйти, не говорил с нами. Он даже не спускался поесть с нами с тех пор, как луны были тонкими полумесяцами.
— Он сидел у себя и дулся день за днем, — сказала Мика, гнев в голосе с трудом скрывал боль.
Он болен, — слова Халасаа заставили всех повернуться к нему.
— Ты ведь целитель, — парировал Мика. — Почему не исцелили его?
Болезнь не в теле, как и не в разуме. Болезнь Дэрроу в сердце и его мечтах. Такое исцелить мне не по силам.
— Он был так глубоко в печали, что никто из нас не мог достучаться до него, — сказала Калвин. Она отодвинула стул. — Я попрошу Фреску присмотреть за ульями, пока нас не будет.
Она ушла из домика, Хебен увидел через миг ее одинокую фигурку, идущую по холму к высоким деревьям, темная коса висела за спиной.
— Дом Фрески не там, — сказал Траут.
Мика ткнула его локтем в ребра.
— Ты не видишь, что она хочет побыть одна? Она становится печальной, как он.
Идем, — Халасаа стоял за Хебеном, высокий и тихий, как дерево. — Я покажу, где ты будешь спать.
* * *
Калвин укутала плечи одеялом, села на широкий каменный подоконник в гостиной домика, что она делила с Микой. Из окна открывался вид на темную гавань и белые домики, где висел в лунном свете дым из труб. Облака закрывали звезды и три луны, туман растекался над водой.
Дэрроу был где-то в темном море на своей лодочке с названием Герон? Это время сестры в Антарисе звали Ноготок и Четверть яблока. Смотрел ли Дэрроу на те же луны? Или он слушал в таверне в Геллане рассказы мужчин с улыбкой? Или неудобно спал, укутавшись в плащ под кустом или забравшись в амбар с сеном?
Она вспомнила, как они сидели бок о бок на этом подоконнике в свете осеннего солнца, хотя должны были делать домик уютнее.
— Не так. Попробуй снова, — серо-зеленые глаза Дэрроу весело блестели. Он пытался научить Калвин песням железа, но был терпеливее, чем она. — Нужно петь две ноты вместе. Одну — горлом, другую — во рту. Вот так… — он запел, метла сама скользнула по полу.
Калвин пыталась повторить за ним, но ноты гудели и щекотали ее нос, она рассмеялась.
— Не выйдет. Я не смогу. И все знают, что женщины не могут петь чары железа.
— Нет. Я знал таких женщин в Меритуросе. Женщинам сложнее, но это возможно.
— А для меня невозможно! — она чихнула. — Тут слишком пыльно.
Дэрроу поймал конец ее длинной косы.
— Калвин, — сказал он серьезно.
Она подняла голову.
— Да?
Он обхватил ее ладонь руками.
— Калвин… — Мика ворвалась с ведром и кистью, и Дэрроу отпустил руки Калвин и отвернулся.
Дэрроу почти не говорил с ней перед тем, как ушел. Той зимой он становился все тише. Он уходил в свою хижину на вершине холма, все меньше и меньше времени проводил с ней и остальными. Когда с ним говорили, на его лице мелькало раздражение, словно тень ястреба над водой, и его ответы были короткими, нетерпеливыми и почти злыми.
Порой в те долгие зимние ночи, когда они сидели у костра, пели и рассказывали истории, Дэрроу вытаскивал кольцо с кроваво-красным рубином, принадлежавшее Самису, и пристально разглядывал его, словно что-то видел в темных глубинах. Калвин замечала, это ее беспокоило, но она молчала. Казалось, кольцо очаровало его, и она жалела, что они не оставили его в Спарете.