Но Анжела не обращала на мои мольбы никакого внимания, ее рука давила на меня все сильнее. В моем сознании не осталось ничего, кроме дикой боли, заполонившей все вокруг. Мне показалось, что с начала этой жуткой пытки прошла уже целая вечность, хотя, наверное, только показалось. И еще показалось мне, что Анжела на самом деле вовсе не Анжела. То есть, что она совсем не та Анжела, которую я знаю, и, в общем-то, люблю, хоть и не показываю вида; что она только притворялась своей и знакомой, а на самом деле никакая она не своя, а совсем-совсем чужая, и нет ей дела до меня, до моих страданий, и вообще ни до чего, что мне близко и дорого. И от этой мысли мне вдруг стало так невыносимо обидно, что я разревелась. То есть, слезы от нестерпимой боли уже и так давно текли из моих глаз, но пока я еще продолжала бороться, их можно было не брать в расчет. А теперь я сдалась, и к моим слезам добавился еще и безудержный рев. Я завыла, как самый последняя ящерица, и губы мои искривились и задрожали. Я даже не помню, когда последний раз так ревела. Когда умирала Лаки?.. Или когда я сама потерялась под землей?.. Помню только, что это было очень давно. И Анжела таких слез еще не видела, и это могло бы стать неплохим оружием против нее. Но сейчас мне уже не хотелось об этом думать. Мне хотелось просто реветь в голос, потому что было очень больно и очень обидно. И я заревела.
И Анжела тут же отпустила мою шею, да и вообще всю меня, и мгновенно оказалась передо мной. Рыдая, я увидела сквозь слезы ее испуганный взгляд. Если бы я сейчас собралась и использовала бы этот момент, то, вполне возможно, смогла бы обратить ее замешательство в свою безоговорочную победу.
Но драться мне уже не хотелось. И мстить не хотелось. Ничего мне больше не хотелось, кроме как сидеть на полу и реветь. И чтобы меня хоть кто-нибудь пожалел, особенно, Анжела. Только не эта Анжела, которой меня совсем не жалко, а наша обычная, добрая и хорошая Анжела, которая хоть, бывает, и смеется надо мной, но все-таки меня любит и часто чистит для меня яблоки, потому что без кожуры вкуснее, и иногда по-дружески ходит вместо меня за водой…
- Май, ты что?.. – с неподдельной тревогой пролепетала Анжела, заглядывая в мои глаза. Она торопливо опустилась на колени рядом со мной и взяла мою безвольно повисшую руку в свои. – Майя, я же ничего, я же только!.. Ну, не надо, Май, не плачь, прошу тебя!..
От ее слов я разревелась еще сильнее. И тогда Анжела, наверное, поняла, что сломала меня, и ее красивое лицо сразу стало растерянным и даже каким-то жалким. Конечно же, это была никакая не чужая, а своя, наша, такая хорошая и знакомая Анжела. Ну, забылась и перегнула палку, с кем не бывает? И на сердце у меня сразу стало намного легче. Мне захотелось, чтобы Анжела и дальше уговаривала меня не плакать, держала мою руку в своих, гладила меня по волосам, и я постепенно успокоилась бы и положила бы голову на ее плечо. И потом мы сидели бы так долго-долго, до самого прихода Лаки. А потом пришла бы Лаки с целой миской клубники, и мы все вместе сели бы ее есть…
Но Анжела не стала меня больше утешать. Она безмолвно встала, выпустив мою руку, подошла к шкафу и взяла свой длинный чуть изогнутый меч, заточенный с одной стороны. У меня замерло сердце, и мысли мои сразу потекли совсем в другую сторону. Неужели, она решила пригрозить мне оружием, чтобы я перестала реветь?
У меня даже рот приоткрылся от удивления и обиды.
Ну и пусть! Пусть хоть всю меня изобьет и изрежет! Плевать!
От таких предположений я совсем разрыдалась и мне даже показалось, что я уже действительно хочу, чтобы Анжела меня убила, а потом всю жизнь жалела бы об этом и мучалась. Пусть приходит потом каждый день на мою могилу под большой ивой на холме и горько плачет от стыда, стоя на коленях и проклиная себя. И Лаки тоже будет приходить вместе с ней и молча стоять рядом, не говоря Анжеле ни слова. И Анжела будет знать, до конца своей никчемной ящеричной жизни будет знать, что виновата во всем только она сама и никто больше. И каждую ночь она со слезами будет молить о прощении, только некому уже будет ее прощать, и лишь безучастный шум ночного ветра в кленовой роще будет ей ответом. И каждую секунду до конца ее дней ее сердце будет разрываться от боли, но уже ничего нельзя будет изменить, потому что рыжей зеленоглазой девчонки с веснушками, такой доброй и наивной, такой кроткой и безответной, уже не будет в этом мире, хотя она могла бы жить в нем еще много-много лет, если бы не Анжела…
Такие мысли о моей безвременной кончине и о связанных с нею душевных терзаниях Анжелы оказались почему-то очень приятными, хотя и вызывали еще больше слез. Но долго придаваться этому наслаждению у меня не получилось.