– Разве же знаю? – усмехнулась Вадома, – про их беды никто и не спрашивал, своего лиха в те дни хватало. Но ладно, хватит болтать впустую, ты отвар сготовила?
Бланка протянула горшок. Вадома оценила отвар, его густоту, запах, осталась недовольна:
– Жидковат.
Встала, и это движение далось ей с трудом, принялась шарить руками по баночкам. Бланка вздохнула, отошла в сторону. Она была расстроена, но Вадома и не думала утешить её, ревностное злорадство ещё было слишком заметно в ней. На деле отвар был хорош, но признавать это было непросто, ведь Вадома помнила ещё как сама впервые сготовила такой отвар, и какая неудача постигла её. А здесь, да с первой попытки… нет, нельзя приучать к успеху!
Пришлось изображать переделку, тратить драгоценные силы, но всё было готово, и Вадома усмехнулась:
– Теперь как надо. Ну что, идём?
Бланка, побледнев, кивнула, и Вадома с упоением отметила, что девушка ещё не очерствела. Что ж, годы скоротечны и вскоре возьмут своё. Прошли те годы, когда богов было много, и природа сама отдавала своё нутро на растерзание жизни. Много богов сменилось одним, суровым и всезнающим, но никто из заклинателей не смог примириться с этим ни тогда, ни сейчас. Сменились годы, забылись пришлые гости, что были бледны, да чернооки, но остались их ученики, и сменялись они меж собою, не в силах удержать то, что им не было дано по крови, в своей плоти да душе. Передавалось знание, сильнее становилось обособление, и к этим годам, когда Вадома и Бланка шли к лесу, всё приобрело значение совсем непривычное: выходило, что Вадома именовалась теперь «ведьмой» или «знахаркой», имела своих учениц, жила своим да лесным промыслом, и… бралась за многие заказы. Были среди них и полезные – кого исцелить, кому помочь, но бывало и иное: кого извести, кого загубить – изобретательны люди, и те, кто переходит в новое время, мирились, перекраивая полученные знания, да своими разбавляя.
Знали ли заклинатели, что пришли первыми в эти края, какой густоты должен быть отвар для Безыменя? Едва ли. Он и был у них в непочтении. Но прошли поколения, сменились годы, царские венцы и леса, и вот уже Безымень стал привычен для ученья.
– Страшно? – спросила Вадома, когда они остановились у дерева. Ей нравился страх Бланки, она была испугана и бесприютна в этом лесу. Так и должно было быть. Не стоит подниматься вперёд своей наставницы, не стоит спешить, надо знать своё место!
Так считала Вадома…
– Да, страшно, – поёжилась Бланка. Лес был мёртвым в этой части. Не было ни птиц, ни насекомых, ни зверья. Да и травы с древами тут стояли омертвелые, осквернённые множеством ритуалов и обрядов, которые принесли когда-то заклинатели в эти края, да приняли, выучились сегодняшние ведьмы.
В этом мёртвом клочке леса живой оставалась лишь одна осинка. Да и та дрожала сильнее обычного, словно предчувствовала, что сейчас будет.
Бланке было не по себе – она сама ещё никогда никого не изводила. Помогала Вадоме вытравлять плод, да наводить порчу, но никогда не имела ещё дела по-настоящему с тенью Смерти.
Тогда она не думала – правильно или нет, тогда просто платили, приходили и она использовала знания, которые имела, которые подарила ей Вадома. Но сейчас дело другое – и Бланка это чувствовала.
– Не боись, – подбодрила Вадома, – он не страшный. Он никакой.
Да, Безымень никакой. Вадома говорила, что он появляется тенью, и смиренно ждёт приказа. А после, получив его, исчезает. И следующий, кто видит его – жертва, и, что имеет определённую долю злой шутки – жертва видит себя в нём. Безымень становится точь-в-точь двойником того, кому назначено умереть. Перенимает черты, повадки, и видит его только тот, кто уже отмечен и чей срок подходит. Жертва чувствует страх, видит, что двойник – сам по себе явление страшное, неестественен, и что делать? Если пожаловаться – его никто не увидит, ещё, чего доброго, решат, что безумие завладело или лихорадка пришла.
А срок подходит, подходит. Сутки-другие, а если жертва в силе, то третьи – и всё кончено. Человек умирает. Сердце у него не выдерживает или голова, или ещё чего – тут Вадома всегда сминала лекцию, объяснив, что сама суть исполнения их не волнует, важен итог, за который платят. А итог такой – смерть.