Так что да, Безымень никакой, и одновременно всякий.
– Я знаю, да… – Бланка заметно дрожала, хотя в этот час ещё было тепло.
– Да что же ты, малахольная, дрожишь? – Вадома будто бы упивалась своей властью над её состоянием, и будь Бланка сейчас в силе, то проникла бы в мысли Вадомы и увидела, что так оно и есть.
Но Бланка не лезла в её мысли. Если только случайно чувствовала, но для этого разум должен быть спокоен, чист, а какое тут чист, если они на пару с осинкой дрожат?
– Дурная ты девка, – сплюнула Вадома, – даром, что силищи много! Чего в ней толку, если ты как заяц?
Вадома потеряла всякий интерес к ней и вылила к корням осины весь отвар. Густыми змеями он потёк по земле, впитываясь в её черноту, а Вадома уже звонко и отчётливо звала:
– Обращаюсь лицом на запад, сердцем же на восток. Взываю к умершим, убитым, заблудшим, богов не знающим, взываю, чтобы встали они, и сотворили то, что велят…
Где-то в сознании Бланки промелькнуло, что Безымени становятся как раз те, кто сгинул раньше срока, или же по своей воле, или был насильно умерщвлён, а также тот, кто веры не знал при жизни никакой. Но это было неважно. Голос и отвар Вадомы делали своё дело – со всех сторон шелестел ветер, поднимая тревожный лесной дух, да беспокоя всё живое, и Бланка отступила от осинки, задрожавшей ещё сильнее. По стволу осинки струилась чернота, проступала, словно трещина, разлом какой.
А в следующий миг перед Вадомой возникла высокая уродливая тень – без фигуры, лица, рта. Просто тень, словно валун какой.
Бланка зажала рот руками. Видеть Безыменя было жутко. Он закрывал собой весь дневной свет, и весь ветер, весь воздух собой отравлял.
– Иди и возьми жизнь княжеской дочери, – Вадома бросила вниз, к Безыменю, локон волос. Локон был светлым, золотистым, и не знала его обладательница, что отмечена уже смертью.
Безымень исчез также быстро как появился. И всё вернулось: солнце, воздух, ветер… одно не вернулось: уверенность в сердце Бланки.
– Отдрожала? – рассмеялась Вадома, – ну всё, пошли отсюда. В следующий раз сама попробуешь. Только голос потренируй, а то он не услышит, а только разозлится, ещё тобою станет!
Вадома возвращалась в хорошем настроении: дело будет скоро сделано, ей доплатят вторую половину золотом, а Бланка показала себя как слабая, теперь будет знать своё место ещё долго, не полезет со своей силой и быстрой учёбой!
Бланка же только плелась следом. Что-то в ней изменилось, ожесточилось и смутно искало побега.
***
В следующие дни Бланка была погружена в свои тяжёлые думы. Родика и Млада, знавшие, что Вадома брала её к лесу, чтоб вызвать самого могучего духа, окружили её вопросами и требовали подробностей. Бланка не отвечала. Она не могла передать всего, что испытала, всё то отвращение к своей жизни, к роду занятий, потому что понимала – не поймут.
Млада была сиротой – Вадома подобрала её, спасла от верной гибели и стала обучать. Родика и Бланка были из разных земельных уделов, но беда была у них одна – голод. Их матери, не желая видеть гибель дочерей, отдали Вадоме, чтобы та хоть прокормила их, и дала жизнь – пусть обособленную, пусть презираемо-любопытствующую, но всё же жизнь.
Возвращения к родным можно было и не ждать. Родика не помнила названия своей деревни, а у Бланки уже никого не осталось из первой линии крови. Во второй были родичи, но она понимала, что ведьме в семье они не обрадуются.
У Вадомы же было сытно и хорошо, дом звенел чистотой и постоянством, а золотые монеты, которые она получала за свои умения, позволяли есть, не считаясь с ценой. И всё это прежде казалось Бланке привычным, желанным, единственно верным. Она помогала Вадоме, вроде бы понимая умом, что делает, но стоило ей увидеть настоящую тьму, воплощённую в Безымени, как всякая уверенность ушла, уступив место какому-то сердечному тяжёлому метанию.
Вадома, впрочем, была довольна молчанием Бланки и видела в этом знак смирения удачливой ученицы, которая уже в скором времени могла сменить её саму, и стать сильнее. Вадома слабела, а Бланка пока нет. но Вадома слабеть не хотела… знала, что должна, но, видя рядом молодую силу, была зла на эту силу. Смутно вспоминались и самой Вадоме те, кто учил её, и она гадала: а мучились ли они, видя, что она растёт и поглощает силу, когда они слабеют?