В вазе стояли розы – белые, кремовые, красные. Чуть поколебавшись, Сонк выбрал темно-алую, похожую на кровь, и прикрепил ее к тулье.
«Вот теперь то, что нужно», – подумал он и подмигнул своему отражению.
На улице он сразу же влился в поток людей, сопровождавших широкую платформу, на которой играли музыканты и плясали люди. Ее тащили несколько человек, наряженных пауками. Легкие столбики по краям платформы украшали развевающиеся разноцветные ленты и бумажные фонарики. Под ногами танцующих были рассыпаны живые цветы.
На площади Вьянко уже находилось несколько других платформ и множество людей. Женщины в ярких нарядах, с венками на головах или в шляпках с лентами и большими перьями. У большинства юбки были до колен или даже выше, но у некоторых доходили до щиколоток, и у всех были пестро расшиты или украшены блестками. Мужчины в широкополых шляпах с цветами, или с колокольчиками, или с перьями; в разноцветных рубашках с открытым воротом, с широкими кожаными поясами. Смеющиеся, раскрасневшиеся, возбужденные лица; блестящие глаза, крики, смех, пение, музыка.
Сонк начал проталкиваться сквозь толпу к небольшим палаткам, где продавали хмельное и легкую трапезу.
И вдруг остановился, глядя поверх голов на одну из платформ.
С краю сидела женщина. Прежде всего Сонка поразила ее одежда: цветовая гамма была в точности такой же, как у него. Длинная, сильно расширяющаяся книзу юбка песочного цвета, перехваченная в узкой талии кожаным поясом с серебряной пряжкой. Зеленая шелковая рубашка. И черная бархатная широкополая шляпа с маленькой темно-алой розой.
Забавное совпадение, подумал он, и подошел поближе, чтобы лучше рассмотреть лицо, на которое падала тень.
Не очень юное, но, безусловно, красивое – той чеканной красоты, когда возраст не имеет значения. И что-то еще было в этом лице, делавшее его странно знакомым. Женщина кого-то напоминала Сонку, но кого именно, вспомнить не удавалось. Однако все эти детали стали не важны, когда он увидел ее глаза, устремленные на него с выражением веселого удивления. Наверно, она тоже обратила внимание на то, как совпадают цвета их одежды. Словно искра проскочила между ними или протянулась тонкая звенящая нить. И мир вокруг исчез, окутавшись туманом. Потом женщина с легкой улыбкой протянула к нему тонкие руки, и Сонк помог ей спрыгнуть на землю. Так они и стояли, держась за руки, глядя друг на друга и не замечая ни шума, ни людей, толкавшихся вокруг. Потом женщина облизнула губы – у нее был прелестный рот… И нежный округлый подбородок! И шея – изящная! И голова – горделивая, словно цветок на стебле!.. Она что-то негромко сказала, кивнув в сторону таверны на другой стороне площади.
Они протолкались сквозь толпу, все так же держась за руки – ладонь у нее маленькая, мягкая, теплая, – и вошли в таверну. Здесь оказалось на удивление мало народу – большинство предпочло веселиться на свежем воздухе. Горели свечи на столиках, звучала нежная и грустная мелодия, которую выводил на скрипке музыкант, сидевший на невысоком помосте.
– Хочу пить, – сказала женщина и добавила, искоса взглянув на Сонка: – И танцевать.
Чудесный вечер – едва ли не самый приятный в жизни Владыки. Они танцевали, гуляли и снова танцевали, уже на площади. Потом, вернувшись в ту же таверну, поужинали и немного посидели, слушая музыку. Теперь совсем юная девушка играла на флейте что-то бесхитростное и тоже чуть-чуть печальное. Звуки казались серебристыми и вызывали в памяти образ теплого летнего дождя. Странное дело – Сонк со своей новой знакомой почти не разговаривали, будто в этом не было необходимости. Она спросила, как его зовут. И Сонк сказал – Торанс. Имя отца. Он обычно называл его, когда хотел сохранить инкогнито.
Женщина удивленно распахнула глаза – они у нее были почти черные, а иногда отливали фиолетовым и блестели, словно драгоценные камни – и улыбнулась.
– А тебя? – спросил он, чувствуя, как от странного предчувствия сжимается сердце.
– Тора.
Он наклонился через стол, взял ее руку и поцеловал тонкие, нежные, душистые пальцы. Поднимая голову, поймал устремленный на него пристальный печальный взгляд. И снова испытал острое чувство узнавания.
Тора высвободила руку, встала и, не произнеся ни слова, направилась к выходу.
Сонк, с гулко заколотившимся сердцем, пошел за ней.
Выйдя из таверны, они свернули за угол и все так же молча двинулись в направлении порта. Улицы становились все безлюднее, все темнее, приходилось часто сворачивать. Сонк не запомнил дороги.
Наконец они остановились перед небольшим деревянным домом, утопавшим в зелени сада, невидимого во мраке, но источающего сильный аромат множества цветов.
Тора открыла дверь ключом, что было на острове большой редкостью – здесь люди редко запирали свои жилища, – и вошла первой. Запах чужого жилья ударил в ноздри – странный, немного отдающий гарью, – но уже мгновение спустя Сонк забыл обо всем.
Комната освещалась только рассеянным лунным светом, падавшим сквозь окно. Фигура женщины четко вырисовывалась на этом фоне, ее глаза в полумраке отсвечивали серебром. Вот она сняла шляпу, отбросила ее в сторону, шагнула к Сонку. Ее влажно поблескивающий рот оказался совсем рядом, и Сонк потянулся к нему. Но Тора отстранилась. Она стала расстегивать его рубашку, одновременно целуя короткими, быстрыми поцелуями – в лицо, шею, грудь. Наконец рубашка упала на пол. Руки, прохладные по контрасту с жаром его тела, скользнули к поясу. Щелкнула застежка. Тора присела и, стягивая с него брюки, продолжала осыпать тело Сонка поцелуями, опускаясь все ниже.
Его плоть восстала. Ее мягкие губы заскользили вдоль, делая напряженное ожидание почти нестерпимым. Сонк сделал движение, чтобы тоже опуститься на ковер, но Тора опять удержала его. Она поднялась сама, обвила руками, всем телом тесно прижалась к нему и хрипло прошептала:
– Теперь ты раздень меня. Физическая близость с женщиной, которую доныне приходилось переживать Сонку, протекала достаточно бурно, но предельно просто и быстро. Он был уверен, что ничего другого и не бывает. Происходящее теперь разительно отличалось от всего прошлого опыта. Однако Владыка был способным учеником и все схватывал на лету. Вот и сейчас он мгновенно понял – не умом, а на уровне инстинкта – предлагаемая ему прелюдия многократно усиливает наслаждение.
Тело Торы было восхитительно нежным и гибким, а грудь – неожиданно большой при столь хрупком сложении, налитой и упругой.
Теперь Сонк раздевал женщину, осыпая ее поцелуями. Она слегка приподняла одну грудь, и сосок оказался возле самого его рта. Он поцеловал, но сосок не отодвигался. Сонк обхватил его губами, сжал и услышал прерывистый не то вздох, не то всхлип удовольствия, от которого все в нем затрепетало.
К тому моменту, когда оба оказались обнажены, он уже испытывал почти боль в нижней части живота – сладкую, томительную боль предвкушения. Не разжимая объятий, они сделали несколько шагов в сторону и рухнули на низкую постель. Наконец тела их слились воедино, двигаясь в бурном, все ускоряющемся ритме. Взрыв – и вот он, долгожданный миг наивысшего наслаждения, пронзившего все тело, заставившего трепетать каждый нерв.
Обессиленные, они лежали рядом, но прошло совсем немного времени, и рука Торы снова заскользила по груди Сонка, опускаясь вниз, к животу… Это была незабываемая ночь. Только к утру оба наконец задремали в объятиях друг друга.
Сонк проснулся первым, когда косые лучи явно предвечернего солнца упали на лицо. Тора лежала рядом, подложив под голову руку и разметав по подушке черные волосы. Лицо ее выглядело бесконечно милым, усталым и… снова напомнило Сонку кого-то очень, очень хорошо знакомого. Внезапно его озарило. Он приподнялся и зашарил взглядом по сторонам. Отметив мимоходом, что комната обставлена очень просто, почти бедно, он наконец углядел на деревянной, даже непобеленной стене то, что искал, – овальное зеркальце. Стараясь не разбудить Тору, выбрался из постели и, ступая босыми ногами по мягкому, травянисто-зеленому ковру, подошел к мерцающему стеклу.