Они сели друг напротив друга за кухонный стол, и Тим, расплывчато намекнув на проблемы со здоровьем, быстро перевел разговор на свой вынужденный отпуск, на клиента, брошенного перед самым слушанием, и сомнения насчет готовности стороны защиты. Помощник, пояснил он, просто лопух, а партнер слабо информирован. Ему бы нужно следить за процессом, читая протоколы после каждого заседания, но он практически прикован к дому, поэтому хорошо бы кто-то добывал для него записи. Фриц ответил, что протоколы-то добыть труда не составит, но уж больно накладно выйдет для Тима платить старшему следователю серьезной компании за курьерскую, по сути, работу.
— Это ничего, деньги меня не волнуют. Мне нужен человек, на которого я могу положиться. Я должен знать, где они накосячат. А косяки будут непременно, и мне нужна возможность вовремя их исправить. Кроме меня, с этим делом никто не справится, а ты сам видишь, я его вести не могу, поэтому единственный выход — отслеживать записи.
— Сделаем, — кивнул Фриц.
— И еще кое-что.
Тим вытащил копию портрета незнакомца с Бруклинского моста. Этот человек, объяснил он Фрицу, так или иначе связан с убийством жены Хоббса. Возможно, у него даже находится орудие преступления, Тим считает Хоббса невиновным, но его запросто могут приговорить за то, чего он не совершал. Одна надежда (и та призрачная) на Фрица — если тот отыщет человека с портрета.
— Это все, что у тебя есть? — спросил Фриц.
— Да.
Фриц скептически нахмурил брови, пожевал губами и завел глаза под лоб.
— Маловато, Тим.
— Знаю.
— У меня есть свои люди в нью-йоркской полиции, так что на следственные материалы взглянуть не проблема. Но шансы… — Он встряхнул набросок. — Шансы нулевые. Иголка в стоге сена.
Тим попросил его сделать все возможное.
Джейн будила Бекку перед уходом на работу, и та весь день незаметно крутилась рядом с отцом, пока тот пускал корни перед телевизором в своем велосипедном шлеме. Мама платила сравнимо с окладом в какой-нибудь кафешке вроде «Старбакса», избавив Бекку от необходимости искать стремную подработку на лето. Главное — сидеть дома, пока отца не потянет в поход, а когда потянет — идти за ним. Мама не стала увольняться, чтобы его пасти, но по-прежнему забирала его после хождений и заботилась о нем в свободное время. Однако оставлять его без присмотра днем мама опасалась, поэтому с началом лета предложила Бекке приглядывать за отцом. За деньги.
— Почему он не может сам кого-нибудь нанять? Вроде телохранителя? Ему это вполне по карману.
— Не хочет.
— Почему?
— Гордость не позволяет.
— Угу, а вызванивать тебя под утро откуда-нибудь из Квинса гордость позволяет?
— Тебе нужна работа или нет? — не выдержала Джейн.
Мама велела соблюдать конспирацию, чтобы отец ни о чем не догадался, ведь, по сути, она сейчас при нем вроде бебиситтера. Странно приглядывать, словно за неразумным младенцем, за собственным отцом — человеком, который дает тебе поручения по дому, ругает, воспитывает и демонстрирует способы радоваться жизни. Он уже столько дорог к радости ей обрисовал, что испробовать все не хватит и двадцати реинкарнаций. Но лучше уж присматривать за ним, чем зашиваться на какой-нибудь паршивой подработке. Вот только он словно прирос к этому своему дивану, днями с него не слезает. Смысл шлема в чем? Записывать мозговые волны или как их там. А смысл присмотра в том, чтобы проследить, куда его понесут ноги, но он никуда не идет, валяется на диване, устремляя все мозговые волны в телевизор.
Бекка по-прежнему считала, что у отца непорядок с головой. Плохо, конечно, так думать, но какие еще могут быть варианты, если никто никогда не слышал о подобной болезни? Даже в Интернете.
Она не могла все время сидеть с ним внизу. Иногда она удалялась к себе (в «Старбаксе» ведь тоже положены перекуры) — полежать на кровати, проверить почту или поиграть на гитаре. То и дело посматривала, как там отец, на месте ли. Периодически обнаруживала его задремавшим, в скособоченном шлеме. Да уж, если он и не шизик, то, по крайней мере, очень странный.