«…и я на сто процентов уверена, что причину болезни следует искать в эндокринном расстройстве, которое вызывают чуждые нашей эндокринной системе химические вещества, поступающие в организм. Эти химикаты, в больших количествах выбрасываемые в окружающую среду, могут радикально влиять на функции организма — на образ мыслей, настроение, и даже — как в вашем случае — на опорно-двигательную систему. Как показывают клинические испытания, микроскопическая доза вещества объемом в два бензольных кольца (это одна триллионная доля человеческого тела или, для большей наглядности, одна секунда по сравнению с тремя тысячами веков) способна полностью подчинить себе наш организм. Я пишу не только для того, чтобы вас просветить и предостеречь, но, главным образом, чтобы вы убедились — ваш случай вызван именно…»
Дочитывать Джейн не стала.
Было время, когда подобное письмо — независимо от сомнительности содержания — воодушевило бы их и вернуло веру в медицину. Тима гоняли по врачам, которые отфутболивали его к более узким специалистам, те в свою очередь посылали его на поклон к настоящим светилам, привлекающим к консилиуму уже собственных кумиров. А теперь специалисты стучатся к нему сами. Вот исполнительный директор медицинского объединения доподлинно знает, что такое с ее мужем. «Эндокринное расстройство». И Тима бы не волновало, что он впервые об этом слышит, что научность этого подхода под вопросом, доказательств не хватает, а «экспертов» уже развенчали. Он мигом помчался бы к телефону. Без раздумий полетел бы на край света и пробыл бы там сколько велят. И она не отходила бы от него ни на шаг.
А теперь она отнесла оба письма к кухонной мойке и запихнула в измельчитель для отходов.
Час свинца
Во вторник утром он вышел на работу и перечитал ходатайство об упрощенном делопроизводстве, которое написал по делу Киблера. Он начал составлять его неделю назад — потихоньку, полегоньку. Обычно в таких случаях положено дождаться отмашки от кого-нибудь из вышестоящих, но пять дней назад Тима вдруг потянуло покопаться в материалах дела, а в голове сами собой начали крутиться аргументы. Едва он начал набрасывать план, как по столу словно волна жара прокатилась, заливая тесный кабинет сияющей энергией, окружившей его на весь день мощным силовым полем. Когда он сел за вступительный абзац, мысли уже бурлили и кипели вовсю.
За окном жужжали пчелы, отчаянно пытаясь проникнуть внутрь — зачем, одному пчеловоду известно. По идее они давно должны были умереть или зимовать где-нибудь в ульях (если они вообще зимуют), но уж никак не ползать по стеклу в рассеянном зимнем свете так высоко от земли. За этим же окном тянулись на север городские кварталы со стройными башнями и приземистыми плосковерхими зданиями разных размеров и очертаний, связанные воедино двумя реками, едва различимо поблескивающими вдали. Он уже смирился с потерей вида на парк, как смирился с тесным кабинетом, обшарпанным столом и понижением в должности. Эти условности больше не имели для него значения. Он не стал перетаскивать из предыдущего кабинета ни напольный глобус, ни лампу «Тиффани», ни дипломы с сертификатами, украшавшие стены. Аскеза помогала уйти в работу с головой. Он здесь, чтобы трудиться, а после окончания рабочего дня — покинуть кабинет и вернуться к жизни.
Он встал, присматриваясь к пчелам. Они действительно раз за разом с разлету бились в стекло. Словно хотели вышибить свои крохотные пчелиные мозги. Стукнутся, отскочат, отлетят — и снова в стекло. Может, именно так они и умирают? А может, так они ведут себя, когда остаются без улья. Они ведь летают ульем? Нет, вроде это называется рой. Тим был не силен в пчелиной терминологии.
Он вернулся за стол. Черновик пока еще сыроват, аргументация провисает, налицо структурные неувязки. Следующий час ушел на то, чтобы подлатать дыры, и еще час — проверить ссылки на прецеденты. Пожалуй, нужно распечатать черновик, повторно перечитать, а потом убрать в ящик и заняться официальными делами. Ему ведь никто это ходатайство не поручал. Он сейчас нарушает протокол и пренебрегает профессиональными обязанностями. Тим составлял ходатайство исключительно из интереса, без всякой практической цели. Многовековая история права знает миллионы прошений, однако все они предназначались для суда и выполняли сугубо утилитарную задачу. Вряд ли до сегодняшнего дня кому-то доводилось писать ходатайство «в стол». Тим просидел над ним половину выходных, радуясь возможности отвлечься. Лишь бы не слушать жуткую затягивающую тишину пустого дома, где некому рыться в кухонных ящиках и резать на столе продукты для бутербродов.