— Никогда ты на меня не забивал, пап, — возразила Бекка.
— В старших классах. Бросил тебя совсем.
— В старших классах я была та еще оторва.
— А я с семьдесят девятого в полном отрыве.
— А я тогда всю жизнь оторва.
Они рассмеялись. Потом опять воцарилась неловкая тишина, и Тим начал срочно вспоминать еще какую-нибудь историю.
Возвращение в компанию, спокойная работа без срывов, череда благополучно сменяющих друг друга дней вселяли уверенность, что дела наладились. Хватит сидеть в этом кабинете. Двадцать семь месяцев и шесть дней бесприбыльного труда позади. Он уже отлежал свое полуовощем, жизнь которого сжалась до крохотного пятна света от настенной лампы. Когда отбурлили первые восторги, пришлось осторожно восстанавливаться. Он помнил, как первый раз вышел на газон перед домом — бледный, ноги подкашиваются, глаза моргают от слепящего солнца.
После возвращения он чаще прежнего бродил по коридорам. Там всегда находилось с кем поздороваться, а еще он любил встать со стаканом кофе у окна и любоваться видами, которых раньше почти не замечал. Смотрел, как плавно заворачивают за угол игрушечные такси и как вальяжно скользят по широкой реке баржи.
Время от времени он выходил из здания, как из катакомб, вдохнуть свежего воздуха и подставить лицо ласковым лучам. Сколько еще продлится ремиссия? Он жил в постоянном страхе обострения, словно нелегальный иммигрант, рискующий в любую минуту попасться властям, которые в два счета лишат его свободы и вышлют обратно, к печали и праху.
В одну из таких вылазок он наткнулся на разношерстную очередь, огибающую угол серого бетонного здания, вычурного и безликого, как свежеотремонтированный банк. Выстроившись в затылок друг другу, эти люди стояли за чем-то загадочным, вызывая невольное любопытство прохожих. Тим уже видел такие очереди раньше, но не придавал значения. Теперь же, проскользнув между двумя бамперами, он перешел улицу и, подойдя к последнему из стоявших, поинтересовался, словно турист, незнакомый еще с таким явлением, что здесь происходит.