Под козырьком дорожного центра отдыха к нему подошел человек с мусорным мешком. Черный полиэтиленовый мешок для уличных контейнеров, такой старый, что уже протирался на побелевших складках, особенно у горловины, за которую придерживал его владелец, перекинув через плечо. Поставив мешок на землю, человек уселся рядом с Тимом на каменную скамью.
— Что у тебя с пальцами? — поинтересовался он.
Тим сидел, сложа руки на коленях. Негнущиеся покоробленные пальцы смотрели вверх. Волдыри уже пропали, но кожа приобрела темно-багровый оттенок, переходящий в угольно-черный на концах. Тим взглянул на свои руки. Они напоминали скрюченные трупным окоченением лапы какого-нибудь стервятника.
— Хитрожопый он.
— Кто? Твой кореш?
— Он мне не кореш.
— У тебя нет друзей?
Тим покачал головой. Они посидели молча.
— Разлагаешься? — спросил наконец человек.
Вопрос повис в воздухе.
— Разлагаюсь?
Человек посмотрел на него пристально. Потом кивнул.
— Все будет хорошо, — произнес он наконец, вглядываясь в плохо различимую от дождя с градом даль. Видно было только людей со шлангами, стоящих у своих автомобилей на заправке «Мобил». — Тебе бы хорошо устроиться в благотворительную лечебницу на Макадамса. Отлови волонтера, пусть он тебя запишет, — посоветовал человек на прощание.
На старом шоссе водитель дребезжащего пикапа притормозил на обочине метрах в двадцати перед Тимом. Когда тот поравнялся с грузовиком, водитель окликнул его, высунувшись в правое окно. Белесое, как рыбье брюхо, небо предвещало скорый снегопад.
— Вы, кажется, ранены? — спросил водитель. — Помощь нужна?
Тим остановился у окна. Из решеток веяло горячим воздухом, который жег онемевшие руки. Тим отступил на шаг.
— Вы очень сильно хромаете, — продолжал водитель. — Вы, часом, не ветеран?
Тим не ответил.
— Я служил в Третьем батальоне Девятого полка морской пехоты в Первую войну в Заливе, — пояснил водитель. — А теперь помогаю в одном заведении, это что-то вроде приюта. Мы всех кормим и всем даем ночлег.
— Разлагаетесь?
— Разлагаюсь? — переспросил водитель, озадаченно глядя на него через открытое окно. — Первый раз слышу такую формулировку. Наверное, да. Если даже кто-то будет утверждать обратное.
Тим открыл дверцу и залез внутрь.
— Не сочтите за труд, — попросил водитель, заводя машину, — поднимите стекло с вашей стороны.
Тим послушно завертел рукоятку негнущейся когтистой лапой. Кабину тут же наполнила невыносимая вонь.
— Боже! — Водитель открыл свою дверь и выскочил наружу. — Простите. Не в обиду вам, но этот запах…
— Это от ноги, — объяснил Тим и осторожно закатал штанину, демонстрируя.
— Ого! Вам срочно нужно в больницу.
Тим вышел из пикапа, а водитель уселся обратно за руль, торопливо опустив стекло со своей стороны.
— Ни за что! — заявил Тим с обочины. — Никаких больниц.
— Да, я понимаю. Сам не любитель. Но у вас явное заражение, так и умереть недолго.
Тим закрыл дверцу.
— Никаких больниц, — повторил он в окно.
— Вы погибнете.
— Никто вас не просил ради меня останавливаться, — отрезал Тим.
В конце концов он добрался до территории местной старшей школы, где вырубился на бейсбольной площадке прямо за основной базой. Там он то приходил в себя, то опять отключался. Очнулся он под хлопьями первого снега. Отыскав в себе силы снять одежду, он уселся под зимним небом в одних трусах-боксерах, и снежинки испарялись с легким шипением на его раскаленной от жара коже. Близость физической смерти вызывала упоение. Альтер эго почти совсем затих. Никаких больше жалоб на голод и холод. Тим не помнил, когда последний раз ему удавалось удержать съеденное внутри. Победа близка! Он никогда прежде не задумывался о небесах, но теперь точно знал, что Всевышний существует. Без Всевышнего плоть одержит верх, а это невозможно. Он — это одно, а его плоть, его тело — совсем другое, он хочет отделиться от тела и уйти в вечный покой, а этот пусть остается страдать и гнить в земле.