Он очнулся снова не в силах пошевелиться. В дверях кто-то стоял и пристально на него смотрел. С улыбкой? За секунду до потери сознания он с ужасом увидел, как этот человек медленно идет к нему — тот самый, которого он когда-то встретил на мосту. Человек приближался, а Тим лежал беспомощный и беззащитный, совершенно парализованный, и глаза его закрывались. Его сковало изнутри. Паралич — это еще хуже движения. Он хотел закричать, но горло словно заткнули. Человек подошел к кровати. «Очнись!» — приказывал себе Тим. Из-под сомкнутых век текли слезы.
Проснувшись в следующий раз, он уже нашел в себе силы выдернуть иглы из вен и трубку из горла. Тут же зазвенела сигнализация. Он медленно вылез из кровати, которая упорно его не отпускала, словно из ямы с щебнем, тщетно пытаясь уцепиться за осыпающийся камень. Медсестра отловила его в дверях. Он попытался закричать, но голосовые связки не слушались, и получился только долгий протяжный хрип.
— Он мучает меня! Он меня пытает…
Он свалился на пороге, и у него случился очередной припадок. Он извивался на полу, глядя остекленевшими звериными глазами. Из перекошенного рта шла пена. Медсестра поспешила обхватить его затылок ладонями, чтобы не разбил об пол.
Когда санитары переложили его обратно в кровать, он уже был тих и послушен.
В: Если я способен стирать слова из твоей памяти, остановить твое сердце, вызывать галлюцинации и припадки…
О: Вуф! Вуф! Вуф! Вуф!
В: …может, тебе уже хватит доказательств, что именно я властен над твоей судьбой и что моя судьба — единственное твое будущее? Зачем утешаться плодами больной фантазии порочных мещан и запуганных старух?
О: А-а-а, а-а-а…
В: Мы с тобой один на один, дружище. Забудь про Господа. Веди себя как человек. Потому что мы с тобой люди.
Он отцеплял провода и трубки каждый раз, когда просыпался, поэтому в конце концов его просто привязали, отчего он начал метаться, рыдать и беззвучно кричать, потому что ад — это кровать, кровать — это ад, а жизнь — там, по коридору и за дверью, жизнь и смерть, неважно, что именно.
Он впал в ярость, когда вынули трубку и у него прорезался голос. Он отказывался назвать свое имя и контакты родных. Он твердил про галлюцинации и видения. Говорил, что слышит дьявольский голос. Нарушал покой других пациентов и осыпал бранью перепуганный персонал. Его перевели в психиатрическое, нашли у него паранойю и шизофрению и начали пичкать коктейлем из нейролептиков.
Врачи продолжали допытываться насчет имени.
— Кто вы такой?
— Зависит от того, кого подразумевать под «вы».
— У вас есть родные? Неужели им не нужно сообщить, где вы?
— Я так и не попросил у нее прощения за ту жизнь, на которую ее обрек. Я надеялся начать все заново в новой квартире. Теперь пробую новый способ.
— Какой?
— Я больше не звоню домой.
— А где у вас дом?
— Дом там, где сердце, вот здесь. — Он ткнул себя в грудь. — Я иду туда, куда ведет он, а он мне права голоса не предоставляет.
Лекарства начали действовать, и привязывать его больше не было нужды. Вскоре он начал вылезать из кровати и бродить по коридорам, спрашивая больных, разлагаются ли они. Одни вступали в разговор, другие шарахались, как от чумы. Некоторые якобы с полуслова понимали, о чем речь.
— Мне помогает техника активации двенадцати нитей ДНК. Пробовали?
— У них на все один диагноз — БМП, без малейшего понятия.
— Меня, кажется, скоро выпрут.
— У моей родни через одного проблемы с психикой.
— Пойдемте, я вам покажу свои томограммы.
— Давайте поговорим о голосах, которые вам слышатся.
— О голосе, — поправил он. — Там один голос.
— Простите, о голосе.
— И это не голос. Это позиция.
— Позиция?
— Жестокая и безжалостная, но убедительная. Весьма проработанная. Он присваивает себе мои способности — к риторике, к аргументации. Не спрашивайте, как. Это протоколировать надо.
— Голос все еще слышится? Стал громче? Тише?
— Тише. Он дает знать, когда сердится или чего-то хочет, но с тех пор, как вы меня подлатали, в основном помалкивает.
— Это хорошо.
— Не обольщайтесь. Он просто залег на дно.
— Но если вы продолжите принимать лекарства, проблема снимется.
— Фармакология лишь тактический маневр в бесконечной войне.
— Какой войне?
— Которую мы ведем столетиями. И в которой, понятно, всегда проигрываем.
— Простите, я не совсем понимаю.
— Смерть. Жажда жизни против неизбежного тлена. Что тут непонятного?