— Нет, — сказал он. — Ты сам сказал: «Бери в моём лесу, что хочешь». Малины не хочу, пленных хочу.
— Опоздал ты, побратим, — мотнул головой медведь. — Они нам должны теперь не только за лапу калечную, но и за племянничка моего.
— Отдай мне их. Я их сам прикончу, будет твоему племяннику месть, а мне выгода.
— Это месть не твоя лекарь-богатырь. Ты своё взял вот и иди с миром.
— Тогда биться давай, — заревел Ждан. — Хоть с оружием, хоть без!
Медведь даже охнул от радости, но его опередил свояк, отодвинув в сторону малорослого родича, он шагнул вперёд и, насупившись, рыкнул:
— Моя месть и людишки мои!
— Тогда с тобой биться будем, — ответил Ждан. — Только коли я тебя пораню, то уйду с пленными, а если ты…
— Врёшь, — рявкнул свояк. — До смерти будем биться!
— Ты свидетель, Потап Косматьич, — повернулся десятник к медведю-богатырю. — Коли я твоего свояка побью до смерти, то уйду со всеми спутниками.
— Уговорились, лекарь, — от полноты чувств Потап грохнул лапой по земле, оставив в ней немаленькую вмятину.
— А может, всё-таки миром разойдёмся? Не хочу я одного лечить, а другого увечить.
— Трус! — проревел свояк и ринулся в атаку.
Горожане, да крестьяне, что с медведем никогда не сталкивались, думают, что он будто ярмарочный мишутка, которого скоморохи на цепи водят, будет перед броском на задние лапы вставать, да передними сучить. А те. кто сказки любит, так вообще считают, что медведь только и ждёт, чтобы с мужиком боротьбу устроить да заломать его по-честному. На самом же деле медведь нападает прыжком, наклонив голову будто таран, и бьёт лапой так, что если попадёт, то переломает незадачливому человеку и хребет, и рёбра, и когтями посечёт так, что второго удара, уже может и не понадобится.
Потапов свояк напал именно так, ревя и норовя сбить с ног десятника, потом подмять под себя и тогда уж в полную силу пустить в дело клыки и когти. Был он быстр, будто это и не медведь вовсе, а рысь или барс горный, Ждан только и успевал, что отскакивать, уклоняясь от когтей, которые пару раз едва ли не на ноготь разминулись с его животом. На нём сейчас не было ни кольчуги, ни бахтерца чтобы хоть как-то обезопасить себя от звериных когтей, с другой стороны, без доспеха двигаться легче, да только пока разъярённый медведь ловко оттеснял его сторону, вклиниваясь между ним и пленниками, похоже, решив прикончить всех троих единым махом. Улучив момент, десятник выбросил вперёд руку и ткнул остриём меча в косматое плечо. Меч — это не игла и не шило сапожное, у него острия тонкого нет, насквозь им не пронзишь, так что он косолапого будто долотом плотницким ткнул и тут же отскочил. Противник заревел обиженно и, забыв о пленных, ринулся в атаку уже серьёзно. «Эх, рогатину бы сейчас», — успел тоскливо подумать Ждан и отскочив, рубанул слева направо, прямо навстречу летящей в него рапе. Будь на его месте обычный ратник, медведь бы просто выбил оружие у него из рук. Ждану показалось, будто он ударил по обитому железом бревну, заныли пальцы, вспыхнула огнём кисть, но и его удар не прошёл даром: лес огласил рёв, полный боли, а по траве покатился обрубок медвежьей лапы. Заливая всё вокруг ярко-алой кровью обезумевший от боли свояк снова ринулся в атаку, пусть не такую стремительную, как раньше, но ничуть не меньшую по мощи. Ждан понял, что просто не успеет отскочить и всё, что он успел — выставить клинок перед собой, нацелив его куда-то в шею летящей на него горы мышц и ярости. Медведь налетел на меч будто на вертел, взвыл и сгрёб замешкавшегося Ждана в объятия, нацелившись вгрызться зубами в горло. Ждан закричал от ужаса, почувствовал смрадное дыхание и ничего не придумал, кроме как, вцепиться обеими руками в медвежьи уши, отодвинув оскаленную морду хоть на палец от своего лица. Свояк и не подумал сдаваться, он сильно ослабел от раны, кровь из которой хлестала рекой, да и меч вошёл ему в шею по самую рукоять, но, похоже, косолапый решил, умирая и противника утащить в могилу. Уцелевшая лапа упёрлась Ждану в плечо, когти, легко разорвали рубаху и впились в незащищённое тело, разрывая кожу, срывая мясо с костей, Ждан заревел не хуже медведя, извернулся и вместо того, чтобы оцепенеть от боли, сжал кулак и ударил прямо в оскаленную пасть, обдирая об клыки пальцы и предплечье, вбил руку в медвежью глотку чуть ли не по плечо. Свояк захрипел, забился, прянул было назад, но Ждан, обливаясь кровью из разодранного плеча, вцепился в торчащую из медвежьей шеи рукоятку меча, вторую руку ещё глубже сунул в пасть зверю, перекрывая дыхание. Очень некстати ему подумалось, что если меч пробил свояку горло, то он может сам себе отрубить пальцы. Зверь ещё раз попытался дёрнуться, вырваться из казавшихся ему такими слабыми рук чуди, но лишь впустую потратил силы, ярость в его глазах стихла, сменившись мольбой, которая тоже спустя несколько мгновения погасла теперь уже навсегда. Тяжеленная туша навалилась на обессиленного десятника, придавив его к земле.