Уходить дальше не решились, дело к вечеру идёт, твари к боярышнику не сунутся, а дальше в горах неизвестно сколько их ещё рыскает.
— Что делать будем? — подал голос Радим, который в десятке ходил лишь немногим меньше самого десятника. — Назад к Веже пойдём?
— Нет, — покачал головой Витомир. — Как и задумывали, пойдём к Хорони.
— А если они нам путь перережут?
— Не перережут.
— Это почему?
— Прежде чем дальше двигаться, им тут надо всем собраться. Ежели они начнут как попало по горам шастать, то в крепости о них быстро узнают, а они, похоже, скрытно решили подобраться.
— Как начнёт упырей светом от столп жечь, так будет им скрыность.
Десятник покосился на Радима, но ничего говорить не стал.
— Языка надо брать, — предложил Войко, который только недавно пришёл в десяток, вместо задранного дивом Горана.
— Кого ты брать собрался? Упыря? Вурдалака?
— Чего сразу упыря-то? — надулся парень. — Чародея спеленать и вся недолга. Рот ему заткнуть, пару затрещин влепить, чтобы дурить не вздумал…
— А остальные? Или ты думаешь, что никто пропавшего не хватится?
— Прав Войко, — поддержал парня Искрен. — Язык нам нужен, и брать его надо так, чтобы не хватились, а если и хватились, то деваться больше некуда было бы.
— Это как?
— Случай нужен. Нечего просто так по горам скакать, ждать случай надо. Что скажешь, десятник?
— А не станется так, что упустим время?
— Не думаю. Они, вишь, как вольготно расположились? Явно не завтра в поход выступят, ждут чего-то…
— Ладно, — нехотя проронил десятник. — Пока задержимся и понаблюдаем. Ежели с пустыми руками в Хоронь прибежим, могут и не поверить на слово.
— Так, а я о чём говорю! — вскинулся Войко.
— Ну, раз ты такой разумный, то первый караул на тебе и на Ахмыле.
Ночью с площадки разглядеть ничего бы не смог даже самый зоркий из порубежников. Удалось разве что увидеть, что возле чародейских шатров, развели костры. Сами же разведчики такой роскоши себе позволить не могли, так что выставили дозор, поужинали всухомятку и легли спать.
Цветаве досталось караулить от полуночи два часа, вместе с новичком по прозвищу Крив. Кривым [1]в полном смысле парень не был, но левое веко его рассекал давний шрам, заставлявший постоянно щуриться, оттого и прозвали. Он на прозвище не злился и вообще незлобив был, зато следы читал неплохо, поэтому в десяток и взяли.
— Имя у тебя неподходящее, — зевая, сказал он, когда молчать стало совсем невмоготу.
— С чего это? — насторожилась Цветава.
— Ну, что за имя для девицы-поленицы — Цветава? Сразу одни васильки да ромашки на ум приходят. Надо было тебе Арысью назваться или Злобою... Видел я какова ты в бою, очень бы подошло.
— Меня и это устраивает, — буркнула девушка, отвернувшись в другую сторону, чтобы не дай боги, не заметил навернувшихся слёз.
Все только и твердили, какая она молодица в бою, как ловко головы рубит, да лапы отсекает, а она втайне, молчком завидовала чёрной завистью тем подруженькам, что замуж вышли. Хоть и нравилось ей по горам бегать и нечисть в страхе держать, да больше хотелось бы мужа справного, да детишек столько, сколько боги дадут. Хоть давно всё было, но она ещё помнила, и север снежный и холодный, и родовую избу с горящим жарким огнём очагом, и братьев, да сестрёнок, снующих подле матери. И то помнила, что была обещана уже и как мать, расчёсывая вдали от огня её длинные волосы, рассказывала ей, как должно себя жене вести, чтобы в доме было ладно. А ещё помнила, как они с женихом, таким же сопливым, как и она сама, глядели на обручи медные на своих запястьях, да говорили, дурни, что друг друга всю жизнь любить будут.
Только изменилось всё. Приехал в их село волхв Твёрд, невеликий ростом и статью, но уж больно суровый нравом да хитрый, сговорился он со старостой, чтобы отдали старших детушек ему в обучение, богато платил за каждого, да обещал не неволить, если, когда вырастут, уйти захотят. Много чего говорил, много чего знал, а не ведал, что счастье девичье загубил на корню, будто деревце из землицы вырвал.
Так, они и разлучились. А потом косы длинные обрезать пришлось, чтобы нечисть в бою голову девичью не оторвала, а ещё позже не убереглась Цветава от когтей упырьих, едва не умерла от чёрной лихоманки, но спасли волхвы-лекари, выходили. Лучше бы сразу кол в грудь заколотили. Пусть жизнь спасли, да лица не уберегли — через всю правую щёку пролегли три синюшных следа от когтей. Два года уж прошло, а они не посветлели нисколько. Кому она теперь такая изуродованная нужна?