Оттого и томилось сердце отчаяньем, и рубила она нечисть злее всякого мужа. Только тогда спокойно становилось на душе, когда глядела да гладила старый, вытертый, местами позеленевший обруч и гадала, как там жизнь живёт её наречённый. Позабыл ведь давно обо всём, женился… а может быть, давно уже лежат его кости в земле, как и многих соплеменников.
И имя другое ей не нужно было. Цветавой её матушка нарекла. Говорила, что цветы не только красотой блистать умеют, но и под снегом часа своего ждать терпеливо, и он тяжести холодной пусть к земле пригибаются, да не умирают, не ломают стебельков. Знала бы матушка, что ждёт её чадо вечная зима студёная, может, и выбрала бы имя счастливее.
— Идут, — прервал её мысли Крив. — Слышишь?
В темноте, конечно, ничего не разглядеть, но в долине точно творилось что-то неладное: слышался шум, кто-то рычал, кто-то орал жалобно, кто-то злобно. Наконец, от костра чародеев отделилась искорка и поплыла туда, где днём было видно шатры упырей.
— Это ещё что? — подался вперёд Крив.
— Чародей себе путь посохом освещает, — пояснила Цветава. — Видно, упыри сами разобраться не додумались.
— Эх, взять бы его за шиворот…
— Размечтался. Скорее всего, в прямом бою чёрный колдун всех нас в узел скрутит, да кровушкой, брызнувшей умоется.
— Скажешь тоже…
— Точно говорю.
— Неужто сталкивалась уже? — придвинулся ближе Крив.
— Приходилось, — нехотя ответила девушка, отметив, что слишком уж близко он оказался.
— А как же ты тогда из узла развязалась?
— Нас всего двое было в дозоре — я, да дядька Лесьяр, который меня следы читать учил. А на колдуна налетели неожиданно, тот и сам растерялся. Поэтому меня дядька успел с обрыва столкнуть, заметил, что там выступ в скале, вот и столкнул. А сам… Только лужа крови от него осталась.
— А чего колдун тебя не добил?
— Наши услышали возню и подбежали, вот он и сбежал.
— Получается, не всех мог бы в узелок завязать?
Цветава не ответила.
К утру шатров в долине стало ещё больше, да ещё непрестанно прибывали всё новые и новые сотни мертвяков и прочей нечисти, которой дневной свет не помеха.
— А это кто? — спросил Войко, — указывая на спускающихся в долину приземистых тварей, сплошь покрытых бурой шерстью и с такими пастями, что любой волкодлак казался перед ними дворнягой.
— Берлаки, — сплюнул десятник. — Что-то вроде тяжёлых латников у оборотней — не такие быстрые как волкодлаки, и нюх слабее, но в бою десятерых стоят. Никогда не видел, чтобы сюда забирались, они всё больше границу Гнилых гор стерегут.
— А что им на этот раз тут понадобилось?
— А я откуда знаю?
— Я знаю, — подал голос Мяун, один из отроков-чудей. — Вон же она, причина, в самой серёдке стаи едет!
Странно, что ведьму они не заметили сразу, хотя, может быть, она специально хоронилась под покровом-невидимкой, чтобы раньше времени никто не распознал, но приблизившись к лагерю союзников, показалась. Разглядеть черты лица с такого расстояния, конечно, не получалось, но даже навскидку видно, что стара, сгорблена будто коряга, но в седле держалась крепко.
— Это что за скакун такой? — удивился Ахмыл, который даже приподнялся, чтобы разглядеть гостей получше, но получил подзатыльник и шлёпнулся обратно.
— Никакой это не скакун, — ответил Радим, — Это она дрекавака оседлала, такой скакун тебя перекусит пополам и не заметит.
Старуха проследовала к белым шатрам чародеев. Из одного шатра вышел человек, поклонился ей и махнул рукой берлакам, указывая, куда идти.
— Важная птица? — снова подал голос Ахмыл.
— Посмотрим, — ответил десятник.
Смотреть пришлось почти полную седмицу. Нечисти к этому времени в долину набилось как рыбы в бочку, в воздухе повис запах мертвечины, нечистот и псины от лагеря оборотней, которые теперь постоянно рыскали по окрестностям, похоже, всерьёз занявшись разведчиками из Хорони — к шатрам чародеев уже два раза притаскивали пленных порубежников. Что с ними делали, разглядеть не удавалось — их почти сразу уводили внутрь одного из шатров, но сомневаться не приходилось, что ничего хорошего дружинников не ждёт.