За данными размышлениями писатель не заметил, как в «мастерской» появился практически неразличимый аромат мяты и одуванчиков, и стоило мужчине отвести взгляд от окна, собираясь вернуться к работе, как он встретился с глубоким, но при этом озорным взглядом карих глаз, в сумерках «мастерской», очень напоминающих алые.
— Доброе утро. — тихо, словно шелест теплого ветра, произнес голос, доносившийся от двери в его мастерскую. Солнце еще недостаточно хорошо освещало уютное помещение, чтобы можно было рассмотреть что-то, находившееся вдали от окна, отчего мужчине оставалось лишь вглядываться в темноту своего дома, двери которого с некоторых пор не были заперты. Впрочем, никакого недовольства или опасений писатель не испытывал — отчего-то присутствие раннего гостя его совершенно не тревожило, а тихий голос скорее завораживал и успокаивал, зарождая внутри писателя смутное копошение детского любопытства, которому на протяжении долгих лет совершенно не давали выхода, весьма успешно усыпляя его. Однако задавать вопросы писателю не пришлось — источник приятного аромата мяты и цветов прошла дальше в мастерскую, предоставляя мужчине возможность рассмотреть ее. Как творческий человек писатель отметил про себя не то, во что была одета его гостья, а детали, которые могли бы охарактеризовать ее: явно карие глаза все еще слабо мерцали алым в сумраке просторного, но при том не лишенного своего уюта и своеобразного вселяющегося в человека тепла, стоит ему только пройти чуть дальше, помещения (глаза ведь не могут быть цвета позднего заката, не так ли?); венок из одуванчиков, чуть съехавший набок, при этом прибавляющий его обладательнице озорную игривость, что сильно контрастировало с выработанным характером писателя — спокойным, полным равнодушия и искусственного холода и свойственной замкнутости людям, которые с особым усердием и отсутствием внятной причины запирают свое истинное «Я» под невообразимое множество замков; завершала весь образ аура, полная грациозности и таинственности, окружавшая обладательницу невероятных глаз. Перед ничего не выражающими глазами писателя возник образ представителя семейства кошачьих, столь уместно сочетавшийся с образом его гостьи, что иначе, кроме как Кошка, ее назвать нельзя было, хотя, безусловно, девушка выглядела как самый обычный человек и никаких хвостов или необычной формы ушей, которые писатель честно попытался разглядеть на светлой макушке, не наблюдалось.
Убедившись, что хозяин данной мастерской вновь вполне осмысленно, хоть и равнодушно, взирает в глаза девушки, она, с легкой улыбкой и веселыми искрами в глазах, явно указывающими на тот факт, что девушка не столь беспокоится о правилах этики или элементарную вежливость, сколь просто играет, изучая своего молчаливого слушателя, продолжила:
— Пожалуй, мне стоило бы извиниться за столь ранний визит, однако, насколько мне известно, Вы все равно не спите в это время, поэтому я бы предпочла опустить все возможные формулировки этих самых извинений. Они ведь ни к чему, не так ли? Поскольку Вам, безусловно, не терпится услышать о цели моего визита, я бы предпочла перейти сразу к делу, а не уделять время лишним любезностям, которые Вас все равно совершенно не интересуют.
Бесспорно, Кошка...
— Я бы хотела приобрести у Вас вашу книгу, — после непродолжительной паузы завершила свой монолог таинственная гостья, смотря уже не столько на писателя, сколько на сонное солнце, неохотно поднимающееся за морем бесчисленных крыш многоэтажек. Без сомнений, вид был весьма впечатляющий и красочный — с таким пейзажем за окном впору становиться художником.
— Вы ошиблись. Я пишу небольшие рассказы, а не книги.
— Сказки. Вы пишете сказки. Для взрослых, как Вы сами любите их называть — мне это известно. Однако я желаю приобрести у Вас еще ненаписанную книгу, которой Вы, как мне известно, уже длительное время занимаетесь. Безусловно, меня интересуют не черновики, а завершенный вариант, потому мне бы хотелось еще понаблюдать за процессом ее написания. – с той же улыбкой, что, кажется, никогда не сходила с лица гостьи, ответила девушка.