— Я не пишу свои сказки в присутствии посторонних.
— В присутствии посторонних и не стоит заниматься подобными вещами, — немного склонив набок голову, отчего венок съехал еще немного, скрывая один из мерцающих глаз цветами, все тем же тихим голосом прошелестела девушка. — Вы ведь пишете свои рассказы, когда в мастерской играет вечерний ветер, проникший к Вам из настежь открытых окон? Или когда солнце ласково проходит своими лучами по клавишам ноутбука или солнечными зайчиками носится по страницам Ваших черновиков? Меня можно представить таким же неизбежным явлением Вашей мастерской, в которой от практически материального ощущения уюта, между прочим, в одиночку и задохнуться можно. А я могу разбавить эту смесь невероятно приветливо настроенных стен данного дома и унылого равнодушия к жизни, исходящего от Вас. Безусловно, безвылазно сидеть в этих стенах я не стану, однако следить за рождением новой истории буду.
В словах девушки было столько энтузиазма и грандиозности предстоящих планов, что возразить было решительно невозможно, к тому же никакого раздражения она у него вовсе не вызывала, напротив, заставляла где-то глубоко внутри него шевелиться те эмоции и чувства, которые положено испытывать всем живым людям. Кажется, так быстро приручать человеческие сердца способны только представители семейства кошачьих.
Кошка...
— Сказочник, — донеслось откуда-то из-за спины писателя, и, обернувшись, мужчина мог наблюдать весьма удобно устроившуюся на подоконнике гостью, которая, вероятно, совершенно бесшумно прошла к нему, пока писатель думал над данной ситуацией. А все еще настежь распахнутое окно ее, кажется, совершенно нисколько не смущало, а ведь они были на последнем этаже самого высокого дома среди множества других домов этого городка. И, похоже, последние слова он произнес вслух, иначе как объяснить столь тихий, но довольно мелодичный смех и ответ со стороны обладательницы необычных глаз, что вполне мог описать род деятельности мужчины?
И его глубоко сокрытое «Я».
— Мне тоже очень приятно познакомиться. С тобой, — завершила девушка, довольно плавно переходя на "ты", что отчего-то не только не смутило или возмутило писателя, но даже показалось ему чем-то само собой разумеющимся.
Пожалуй, он тоже был рад этому знакомству — в самых дальних и укромных глубинах творческой души, но рад.
Однако ответа от писателя не последовало — он сел за стол, открыл свернутый файл и, бегло кинув задумчивый взгляд на пробуждающееся солнце, а с ним и весь город, принялся дописывать первую главу его книги…
Глава 2.
Шли дни, с течением которых писатель постепенно привыкал к еще одному косвенному жителю его мастерской. Однако, если быть весьма откровенным, сложно было сказать, что изначально его гостья хоть каким-то образом ему мешала сосредоточиться на его книге или, если писателю хотелось немного отвлечься, на его сказках. Напротив, легкий аромат мяты и полевых цветов, на фоне которых всегда особенно выделялись одуванчики, стал столь привычным, словно его новая знакомая действительно стала явлением его мастерской, а не вечно отвлекающим внимание человеком. И отчего-то писатель еще ни разу не поинтересовался именем его гостьи, называя ее Кошкой, в ответ на что с вечно улыбающихся уст срывалось тихое, но мелодичное "Сказочник". Кажется, девушку совершенно не смущало такое обращение, пожалуй, даже наоборот, заставляло лениво перевести восхищенный взгляд с открывающегося там, за окном, пейзажа на мужчину. В такие моменты, не спрашивая у писателя, Кошка бесшумно спрыгивала с полюбившегося подоконника — другую мебель для своего местонахождения на ней девушка совершенно не признавала — и направлялась заваривать чай, отчего мастерская наполнялась сладким ароматом неизвестных писателю цветов, малины и, кажется, корицы. После чего приносила одну чашку Сказочнику, ставила рядом с ним на стол и возвращалась на свое место с такой же кружкой, сначала долгое время грея руки, хоть они никогда у нее и не мерзли, однако Кошка совершенно не могла отказать себе в удовольствии чувствовать приятное тепло кончиками пальцев и, вследствие данной привычки, чай всегда начинала пить прохладным. А после он ее слушал, хотя со стороны так уверенно об этом заявлять было сложно — в такие мгновения мужчина мог задумчиво отбивать пальцами по столу одному ему известный ритм или листать свои черновики, возможно, выискивая там забытые идеи, а возможно, просто желая пробудить в себе то приятное чувство, именуемое ностальгией. Впрочем, обладательница завораживающих глаз не смотрела неотрывно на писателя, напротив, переводила взгляд на улицу и начинала свой тихий монолог, что имел весьма приятное свойство успокаивать: