IV. Амплуа дурака
«Нет спасения тому, кого любят без взаимности, ибо над чужой страстью ты уже не властен и, когда хотят тебя самого, твоя воля становится бессильной... Только что ты еще был свободен, принадлежал самому себе и никому ничем не был обязан, и вот внезапно тебя подстерегают, преследуют, как добычу, ты становишься целью чужого, нежеланного желания. Потрясенный до глубины души, ты знаешь: теперь днём и ночью кто-то ждёт тебя, думает о тебе, тоскует и томится по тебе. Хочет, требует, жаждет тебя каждой клеточкой своего существа, всем своим телом. Спишь ты или бодрствуешь — где-то в мире есть теперь существо, которое беспокойно ожидает тебя, ревниво следит за тобой, мечтает о тебе. Что толку, если ты стараешься не думать о том, который думает о тебе, что толку, если ты пытаешься ускользнуть, — ведь ты принадлежишь уже не себе, а ему».
Ангелина умеет делать вид, что ничего не произошло. Она абсолютно точно знает, как вести себя в ситуации, когда твой начальник хочет тебя в свою постель, у неё несколько вариантов вежливых отказов и увёрток, иногда хватает обычного «нет». Иногда.
А иногда, как сегодня утром, ровно на следующий день после разговора с Дмитрием, Ангелина впервые не знает, как именно она должна себя вести. Отказаться? Подумать и отказаться? Сделать вид, что подумала, а потом отказаться? Сразу отказаться вежливо? Ключевое слово во всех мыслях – отказ. Её и правда не прельщает перспектива стать чьим-то партнёром: ты – мне, я – тебе, все счастливы, по словам Ратманова.
Ангелина, неспешно приглаживая волосы и укладывая их в нижний пучок, пришла к нехитрым умозаключениям: ей предложили сделку. Ты – моя, я – не факт, что твой, но что-то очень близкое к этому. Ты владеешь моим домом, моими людьми, моими деньгами, а я – тобой. О каких отношениях идёт речь? Какие год-два, какая, бога ради, любовь? Кажется, они оба из этого выросли, оба взрослые люди, понимающие, что любовь – это то, что не длится вечно. Не у таких, как они.
Да, Ангелина – скептик. Да, она не верит ни единому слову, услышанному вчера, не верит в чужие благие намерения, но она ведь и не должна, не так ли? Ей ничего не обещали, всего лишь вывалили предположительный план, как будто написанный на коленке в перерывах на обед, потому что всё, что вчера было сказано Дмитрием Валерьевичем, звучит абсурдно. Странно, глупо, по-деловому, с кучей неясностей, сюжетных дыр в чужих словах. Отношения так не строятся.
И пускай Ангелина скептически настроена по отношению к Ратманову, пускай вчера на один короткий миг она подумала, а что было бы, доверься она этому человеку? А что было бы, согласись она? Насколько глупо выглядели бы попытки строить с ним отношения? Пускай. Она ведь действительно представила, действительно подумала, и чем дальше уходили мысли, тем хуже ейстановилось: история в его голове повторялась. Вот она счастлива, вот она снова влюблена, вот в один прекрасный день ей показывают её место, передают в чужие руки, и она снова ни с чем. А разве может быть иначе? Ангелина не знает других раскладов, она никогда не принимала участия во взаимной любви.
Она надевает глаженную с вечера рубашку, потуже затягивает галстук, не забывая о зажиме, и замирает перед зеркалом. Оттуда на неё смотрит человек с давно потухшим взглядом, но уверенная в себе, сложившаяся личность. Человек, который некогда вытворял всякие глупости: по молодости красила волосы в красный, била в школе стёкла, связывалась с плохими компаниями, веселилась до утра, не думая, влюблялась. У Ангелины ведь тоже было детство, и оно было хорошим по-своему.
Когда-то она смотрелась в зеркало и видела девушку, лопающую пузыри из жвачки; видела девушку, которая носила кожаные куртки и рваные штаны, идя против наставлений старшего брата; видела девушку, которая злоупотребляла алкоголем, зато была увлечена музыкой до сумасшествия. Ангелина за свою жизнь был всякой. Сколько масок она перемерила, скольким людям смогла угодить, только вот, что из этого – она?
Она хмурит брови и накидывает на плечи пиджак. В конце концов, какая разница? Она знает, кто она есть сейчас: Ангелина Ковалёва, экономка для влиятельных людей, их правая рука, поддержка, опора, может быть, человек, который слишком сильно хочет быть кому-то нужным.
Ангелина болезненно морщится, не успевая остановить мысль. Сжимает челюсти, не давая себе осознать, о чём только что подумала, избавляется от ненужного, выкидывает хлам. Это ведь её работа? Сегодня она не в духе, однако же никто и подумать не может, что с ней, идеальной слугой, может быть что-то не так. Только Адель во время подготовки к последнему совместному с семейством Соколовых обеду дёргает её за штанину и говорит: