Ангелина не скажет даже примерно, когда она получала удовольствие от простого валяния в постели. Обычно она просыпается и сразу идёт умываться, приводит себя и комнату в порядок. А чтобы нежиться под одеялом и не желать вылезать из-под него даже в дождливое или морозное утро – никогда. Ей не давали для этого поводов. Её взгляд падает на фортепиано, она на секунду замирает перед ним. Адель играет достаточно красиво для ребёнка её возраста, но Ангелина ещё в первую её игру понял: инструмент расстроен.
Кончики пальцев отчего-то щекочет, когда она проводит ими над клавишами. Всё ещё помнит своё старое безумное увлечение, посади её сейчас за игру – сыграет без запинки. Не потому, что она идеальна в своей работе, не потому, что дотошна, просто когда-то она этим действительно горела. Горела так, что это пламя трепетало у неё во взгляде. Этот давно забытый огонёк вспыхнул где-то в самой глубине её души и сейчас, он же вынудил сесть за фортепиано и пробежаться пальцами по клавишам. Что-то настроено идеально, какие-то ноты звучат выше нужного, какие-то – ниже; может, ей стоит спросить у Дмитрия о мастере, который мог бы настроить инструмент.
Ангелина всё ещё помнит свои любимые мелодии: реквием, соната, времена года, которые она играла до мозолей на пальцах. Она даже чему-то улыбается; тот подросток, что сидит в ней, который возбуждался каждый раз от переизбытка эмоций во время игры, – тоже. Когда-то она играла красиво, сейчас это получается больше механически, без чувств, она и не пытается играть, она так просто...Даже не знает, зачем села за это дело.
Она закрывает крышку – в гостиной всё ещё звучат остатки расстроенных нот, которые поглощаются тишиной. За окнами привычная для осени непогода, сумерки давно окутали дом, и Ангелина сидит в комнате совсем без света. Не колышутся даже занавески, и кажется, будто весь мир замер в тишине, готовясь к буре.
Ей одиноко.
Временами она думает о том, каково ей было бы, будь она чуть глупее: плохо или хорошо? Да, наверное, она бы жалела о своей наивности, но иногда она жалеет и о своей дотошности. Настороженности, о своём недоверии, о том, что когда-то испугалась посмотреть мир. К сожалению, думает она, в ней всё ещё живёт та девочка, которая вытворяла всякие глупости.
К сожалению, думает Ангелина, она когда-то была этой девочкой.
Она бы предпочла другое прошлое, в котором есть место доверию, взаимной любви и уверенности в человеке настолько, что она была бы готова последовать за ним на край света. Тогда этой уверенности в ней не было, откуда ей взяться сейчас?
Когда вечер сменяется ночью, а стрелка её наручных часов переваливает за полночь, она на кухне готовит себе чай. И совершенно не ожидает услышать подъехавшую к дому машину. Ангелина не легла бы спать, пока не вернулся Дмитрий Валерьевич, ей не положено, но она не думала, что тот вернётся так скоро.
Входная дверь распахивается, Дарья на удивление трезвая, снова чем-то расстроенная даже не глядя на экономку, убегает в спальню, хлопая дверью так, что сыпется штукатурка.
Ангелина тем временем, совершенно забыв о своём чае, не спрашивает у Дмитрия, что произошло, потому что мужчина выглядит спокойным и нераздражённым. Он немного пьян, ничего не говорит, а Ангелина молча поднимается с ним на второй этаж. Они в тишине идут по коридору, проходят мимо кабинета, спален, в гостиную, где Ратманов плюхается в кресло прямо в пальто. Так и сидит, пока Ангелина не подаёт голос:
— Дмитрий Валерьевич? — мужчина вяло реагирует на её присутствие, машет рукой, требуя кофе. — Я бы не советовала. Могу принести вам воды, если хотите.
Ратманов совсем не по-взрослому морщится, потому что ему отказали.
— Ничего не надо.
— Как отдохнули? — заботливо интересуется Ангелина, помогая мужчине снять с себя пальто.
— Кажется, я уже стар для подобных развлечений.
Ангелина обычно не вмешивается в его личные дела, не интересуется чем-либо, но сейчас замечает:
— Дарья выглядела невеселой, — только вот Дмитрия это, кажется, даже веселит: он усмехается.
— Провёл с ней воспитательную беседу.
— И как успехи?
— Кажется, теперь она ненавидит тебя ещё больше.
— Она весьма безобидная в своей ненависти, совсем не доставляет мне неудобств, — она оставляет пальто на спинке дивана, а Ратманов щурится.
— И её тоже выгораживаешь, — это даже вызывает в Ангелине странный порыв улыбнуться, но она сдерживается.
— Всего лишь констатирую факты, — на это мужчина недовольно мычит. — К слову, я хотела спросить вас, — решается Ангелина. — Ваше фортепиано расстроено, можно ли вызвать мастера?