— Дмитрий Валерьевич, — мужчина продолжает смотреть на неё, и Ангелине тяжело сосредоточиться. Она давно не приносила искренних извинений за себя, обычно это мелочи, в которых на самом деле была не виновата, но в которых было проще признать собственную вину. — Позвольте объяснить: дело не в деньгах, — это не то, что она собиралась сказать. Абсолютно. — Я согласна с тем, что предоставление мне выбора – честный поступок с вашей стороны, но меня не совсем устроила цель.
— Выход из рабочих отношений? — уточняет Ратманов, и Ангелина кивает.
— Мне не нужна дополнительная плата за помощь вам. И я хочу извиниться...
— Не надо, — перебивает Дмитрий. — Я сформулировал условие так, что ты приняла это как требование, а не предложение. Достаточно нагло с моей стороны. Просто всё никак не привыкну к тому, что тобой помыкать у меня не выйдет. Это будет мне уроком.
Ангелина всё равно не довольна итогом разговора. Взгляд падает на фортепиано, она вздыхает, предлагая:
— Хотите сыграю вам?
Ратманов выгибает бровь, удивлённо глядя на экономку, и кивает головой на инструмент. Тот давно настроен, Дмитрий, как и обещал, нашёл мастера. Ангелина, хоть предложение поступило от неё, сомневается, что должна это делать. Музыка – это интим. Слова не отпускают, музыка и правда достаточно интимная вещь, особенно для неё . Особенно, учитывая то, что она играла для публики около семи лет назад. Андрей был последним, кто слышал её игру.
Погода сегодня пасмурная, всё так, как Дмитрий и хотел: мрак в гостиной, несмотря на обеденное время; тишина и редкие, постукивающие в окна капли дождя. Осень во всей ее красе. Ангелина играет по памяти, медленно, воспроизводя в голове нотные листы, погружаясь в прошлое. Может, это звучит некрасиво, потому что без чувств, экономка зажата, чувствуя взгляд между лопатками. Дмитрий Валерьевич не комментирует, слушает молча немного печальную, медленную мелодию, навевающую тоску. Природа увядает, ливни не прекращаются. Ангелина терзает себя мыслями, погружается в ненужные ей раздумья.
— Кто это? — интересуется Дмитрий, когда мелодия заканчивается.
— Чайковский. Цикл времен года, — Ангелина отвечает тихо, не оборачиваясь. Боится спугнуть тишину, окутавшую весь дом.
— Дай угадаю: осень, зима.
— Осенняя песня.
Ангелина напрягается, когда слышит шаги за своей спиной. Дмитрий Валерьевич сдвигает её чуть правее, удобно устраивается рядом, его не смущает, что он явно нарушает личное пространство экономки, которая вся напрягсь, косясь на начальника.
— Давай что-нибудь повеселее. Под эту твою песню только вешаться, а у меня этого желания сейчас хоть отбавляй.
— У вас что-то стряслось? — осторожно интересуется Ангелина, опуская руки на клавиши. Ратманов ястребом следит за ней, наблюдает с интересом.
— Играй.
Ангелина послушно играет весенний мотив. Только под конец мелодии она понимает, что та мало чем отличается от осени: такая же печальная, хоть и звонкая. Тревожная. Дмитрий Валерьевич хмурится, наблюдая за её игрой.
— Ты напреженна. Расслабься, у меня нет пистолета за пазухой.
Ангелина едва заметно улыбается, хоть шутку и не оценила. Дмитрию не нужен пистолет, чтобы заставить экономку нервничать. Достаточно его присутствия, такого тесного контакта и взгляда в упор, из-за которого Ангелина уже готова вся покрыться красными пятнами, но не станет ведь она в самом деле краснеть перед своим начальником. Потому терпит. Стиснув зубы, устремив взгляд вперёд или на клавиши, куда угодно, лишь бы не в его сторону. Это чересчур. Действительно интимно.
— Научи меня чему-нибудь, — просит Дмитрий.
Дистанции, думает Ангелина, она бы научила Дмитрия Валерьевича дистанции.
— Собачий вальс, похоронный марш, — предлагает из простого.
— У тебя бывает только два настроения? — усмехается Дмитрий.
— Лунная соната. Но её сложно играть без нот тем, кто никогда не играл.
— Попробуй объяснить так, чтобы я запомнил это.
Ангелина не уверена, что Дмитрий Валерьевич запомнит, но говорит ради собственного веселья, устанавливая пальцы на клавишах:
— Первая часть – адажио состэнуто, что значит медленная и сдержанная, играем в до диез минор. Открывается октавными аккордами в левой руке и триольными фигурациями в правой, — она смотрит на начальника, лицо которого выражает искреннее недоумение.