И Хью невольно начал было смеяться, но тут же беспомощно расплакался, а Эдвард присел на койку, взял его за оставшуюся руку и вытер ему слезы шелковым носовым платочком, от которого пахло домом.
– Эх, бедняга! Тебе вытащили осколки из головы?
Хью кивнул, хотя, конечно, их не вытащили – слишком уж глубоко они впились, как ему сказали потом, так что пришлось примириться с ними. Забавно: в то время сильнее всего болели два сломанных ребра, а культя, оставшаяся после ампутации руки, вызывала скорее душевные муки. Само собой, она тоже болела, но ему давали большие дозы морфия, так что тяжелее всего было во время перевязок. Он не выносил, когда к культе прикасались, точнее, мог выдержать эти прикосновения, только когда не смотрел, что они там делают. Между перевязками она ныла, дергалась и зудела, и часто ему казалось, что у него по-прежнему есть вторая рука. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что он повидал. Взглянув на черный шелковый чехол с подушечкой на конце, он подумал, как ему несказанно повезло.
Поднявшись, чтобы уйти, Эдвард поцеловал его, чего обычно не делал, и сказал:
– Береги себя, дружище.
– Ты тоже, – отозвался он натужно легким тоном.
Эдвард улыбнулся и снова подмигнул:
– А как же!
И вышел из палаты, не оглядываясь. А Хью лежал, глядя на дверь в дальней стене, еще слегка покачивающуюся на петлях после того, как ее открыл Эдвард, и думал: проклятый мир, больше я никогда не увижу его. И вдруг сообразил, что по-прежнему комкает в левой руке носовой платок Эдварда.
Его перевезли в госпиталь в Англии – большой загородный дом, где разместился санаторий для выздоравливающих, его ребра и культя зажили, страшнейшие головные боли, кошмары и ночные поты слегка утихли, и его отправили домой – слабого, раздражительного, подавленного и чувствующего себя слишком старым и усталым, чтобы проявлять неравнодушие хоть к чему-нибудь. Ему было двадцать два года. Эдвард, конечно, вернулся, отделавшись пошаливающими легкими после недель, проведенных в окопах, над которыми висел газ, и обморожением, из-за которого потерял один палец на ноге, но, как ни странно, он, казалось, ничуть не изменился, был точно таким же, как до отъезда во Францию, его переполняли энергия и шутки, он мог танцевать всю ночь напролет, работать весь день и оставаться свежим как огурчик. Девушки легко влюблялись в него – вечно у него появлялись золотые карандашики или браслетики с гравировками «Бетти», «Вивьен» и «Нора», на выходные он уезжал играть в теннис, стрелять или танцевать народные танцы, гораздо чаще знакомился с родителями девушек, чем был готов обручиться с ними, и во всем добивался блестящих успехов. О войне он никогда не упоминал, как будто прошел особо опасную закрытую школу, где в порядке вещей были не просто травля, а смерть и увечья, но уже закончил ее, и для него начались вечные каникулы. Хью помнил только один случай, когда война вынырнула из глубин его памяти, – когда он влюбился в молодую замужнюю женщину, муж которой после сильной контузии навсегда остался инвалидом. Эдвард был от нее без ума (кажется, ее звали Дженнифер), а потом встретил Вилли, и все решилось, хоть и не мгновенно. А потом и сам Хью встретил Сибил и влюбился в нее так, что вообще перестал замечать, что происходит вокруг. Сибил! Благодаря ей вся его жизнь преобразилась, встреча с ней стала самым…
– Прости, что я так долго. Нагрелось слишком сильно, пришлось остужать, – она брызнула из соски на тыльную сторону своей ладони. – Давай его мне скорее, а то раскапризничается.
Хью поцеловал ребенка сзади в шейку (его волосы уже подсыхали, завиваясь нежными кудряшками), а когда передавал жене, то поцеловал ее в губы.
– Дорогой! Что это значит? – Она взяла захныкавшего малыша и села на стул.
– Вспомнил, как впервые встретил тебя.
– А, вот оно что! – Ее взгляд стал испытующим и в то же время смущенным.
– Это был счастливейший день моей жизни. Послушай, такая жара, не хочешь съездить в город – хотя бы на один вечер?
– Хочу, конечно! – Она задумалась, сможет ли вырваться. Не то чтобы ей не хотелось побыть с Хью, но оставлять Уиллса она терпеть не могла, а Лондон после деревни казался раскаленным и вонючим.
– Правда? Потому что мне и одному неплохо.
– Правда, – она знала, что на самом деле нет.
– Свожу тебя на Лантов. Или лучше на пьесу Эмлина Уильямса?
– Я буду рада и тому, и другому. А ты бы что предпочел?
– У меня нет ни малейших возражений, – он предпочел бы тихо поужинать с ней вместе и никуда не ходить. – Уже начались устрицы. Можно сначала сходить к «Бентли». Отличный получится вечер.