– О чем ты задумалась, Полл?
– О том, как это будет – как ты думаешь? Когда все начнется? – Она повернулась к нему, и под ее прямым и пристальным взглядом он смутился.
– Не знаю. Наверное, будет воздушный налет. Скорее всего, на Лондон, – об этом он уже думал. – Но несмотря на нашу вчерашнюю поездку, вряд ли они пустят в ход газ, Полли. – Поездка была просто разумной мерой предосторожности, вот в этом он был не уверен до конца. – Полагаю, вторжения и так далее не будет, – и ему тут же подумалось: глупо было даже заикаться об этом – он ведь ни в чем не уверен, а она, наверное, даже не догадывалась, что и такое возможно, но он все-таки решил ее успокоить.
Но и о вторжении она тоже думала.
– Они ведь могут погрузить танки на корабли и высадиться здесь? Танки пройдут где угодно, – она оглянулась на лес за их спинами, и Хью сразу же, так же отчетливо, как и она, представил себе танк, с треском прокладывающий себе путь через стену деревьев – ужасное, ожившее чудовище.
– Знаешь, ведь у нас есть флот, – сказал он. – Это будет не так-то просто. Слушай, Полл, мы слишком далеко зашли в своих предположениях. Может, войны вообще не будет. Чем мы занимались сегодня, так просто готовились к критической ситуации, строили планы действий на всякий случай. И я считаю своим долгом обсудить их с тобой. Я знаю, ты смелая и разумная, значит, ты сможешь внести полезные поправки.
Она и вправду смела и разумна, думал он позднее, вспоминая, как растрогался при виде ее стараний во всем разобраться. На обратном пути к дому она казалась чуть более (но не слишком) оживленной. Но боже милостивый, что же это за разговор с тринадцатилетней дочерью, думал он потом, когда она ушла за ужином для Оскара, а он остался один. Ярость и ощущение бессилия накатили на него: он отдал бы за нее жизнь (и если уж на то пошло, за каждого из них), но теперь таким простым способом эта задача не решалась. В этой войне будут участвовать гражданские – ни в чем не повинные, молодые, слабые, старые. Он не мог уберечь ее даже от страха: вспомнив, с каким выражением она оглянулась на лес, он снова увидел и услышал тот же танк. Ведь от них до побережья всего девять миль.
– Сочувствую, что у тебя ветрянка.
– Да ничего, – он посмотрел на Кристофера, который неловко переминался в дверях. Давние чувства преданности и привязанности вернулись: Кристофер поступил как порядочный человек и пришел навестить его. – А что с Тедди? – спросил он. – Мне можно сказать – я его ненавижу.
– Он хочет превратить то место в крепость. Вырыть вокруг него окопы. И играть в какую-то дурацкую войну.
– Ты ведь ему не позволишь, да?
– Я не хочу, чтобы было так, как хочет он, но не знаю, как его остановить. Он твердит, что это его территория, а я захватчик. Хочет присвоить все наши запасы – говорит, что они все равно принадлежат ему, как и палатка.
– Если ты отказчик, играть в войну тебе нельзя.
– Само собой! Но это рушит все мои планы. Я, похоже, пробуждаю в нем худшие чувства. И потом, ты же не можешь сбежать теперь, когда ты болен.
– Сам знаю. Но зачем вообще говорить ему?
– Понимаешь, если я скажу, он может смолчать. Или увидеть в наших планах смысл и вместо своей дурацкой затеи присоединиться к нам.
– А нельзя просто немного подождать? Может, он тоже заболеет ветрянкой. Или уедет в свою гадскую школу. – Саймон страшно загордился и почувствовал себя незаменимым, когда Кристофер сказал про «наши запасы» и спросил, не против ли он обо всем рассказать Тедди. Почему-то теперь, когда он лежал в постели и мало что мог поделать, давать советы стало легче. – Знаешь, я ведь не ябеда, – добавил он, страстно желая еще и похвал.
– Конечно, нет, глупый! Иначе зачем бы я стал спрашивать тебя, рассказывать ему все или нет, если бы ты уже обо всем рассказал?
– Извини, не подумал.
– Да ничего. Плохо тебе, наверное. – Саймон выглядел неважно. Кристофер подошел к тумбочке и съел виноградину с тарелки. – Он теперь постоянно торчит там, – несчастным голосом добавил он, – ест припасы и портит вещи. Да еще принес с собой ружье.
– Ему можно брать ружье только в присутствии взрослых. Можешь сказать об этом дяде Эдварду.
– Ябедничать я не собираюсь… – Он умолк: в комнату вошел дядя Хью. Он нес маленькие шахматы.
– Я подумал, может, сыграем партию перед ужином, – сказал он. – Привет, Кристофер. Надеюсь, я не помешал.
– Нет, – в один голос ответили оба, и Кристофер добавил, что все равно уже уходит.
Когда фигуры на доске были расставлены, а Саймон вытянул белую пешку из отцовской руки, он спросил: