– Эй! – крикнул он, увидев, как Джуди убегает вслед за остальными. – Пока вы не ушли! – Лидия и Невилл остановились и обернулись, не дойдя до живой изгороди с орешником. – Я забыл объяснить: это тайное убежище.
– А вот и нет. Мы про него знаем, – мгновенно возразил Невилл.
– Я хотел сказать, что больше никому о нем знать нельзя.
– Ну и что? – скучающим и раздраженным тоном отозвалась Джуди.
– Вы должны пообещать – вы все! – никому ни слова о нем не рассказывать.
– Такая скучища, – отозвалась Лидия. – Никому она не нужна.
– Точно. Тут уже все сделано, – подхватил Невилл. – А мы хотим построить свои лагеря. Мы их целые тысячи построим. А если хочешь с нами, сначала спроси разрешения.
Сладить с ними не удалось. Он попробовал пустить в ход угрозы, но они ничуть не испугались.
– Ты не сможешь лишить нас карманных денег или рано отправить в постель.
– У него есть ружье, – вспомнила Лидия. – Он может нас застрелить.
– Ага, а потом остальные все узнают, и его повесят, – сказала Джуди. – И никто, даже твоя мать, тебя не простит, если ты застрелишь родную сестру.
– Не глупи! Конечно, я не стану в тебя стрелять, Лид… и вообще ни в кого не стану. Слушайте, я дам вам карточку из своей коллекции, по одной каждому, если вы будете молчать.
– Всего одну! – фыркнул Невилл. – Ты что, за дураков нас держишь?
В конце концов пришлось пообещать им каждому по фруктовому льду и по две карточки. И они ушли.
– Только лучше бы ты, Тедди, играл с теми, кто подходит тебе по возрасту, – заявила перед уходом Лидия. Из гордости он за ними не пошел. И стоял со скрещенными на груди руками, глядя, как они идут через луг и болтают, а потом, когда вернулся в лагерь, ему стало одиноко и тоскливо, как никогда раньше. Лучше бы он не дрался с Кристофером. Его ровесников здесь нет. Ну ничего, в школе будут. Второй год учебы наверняка окажется лучше первого. Его уже не будут так озадачивать правила, о которых никто не предупреждает, пока их не нарушишь, сам того не зная; его не будут так травить. Жуткие воспоминания нахлынули на него: как он лежал связанный в ванне с открытой холодной водой, а ванна медленно наполнялась, каким ледяным был холод, и если бы никто не пришел и не развязал его, он бы утонул; как его отстегали завязанными узлом мокрыми банными полотенцами – это был летний семестр, когда началось плавание; как он нашел в ногах своей постели под одеялом какашку; как его избили (дважды) и только после этого травить стали меньше. У одного друга, тоже новичка, был здорово подвешен язык. И никому всего этого не расскажешь. За год он понял, что те, кто посильнее, изводят слабых, и решил тоже стать сильным, чтобы для разнообразия отыграться на ком-нибудь. Со сквошем, в который он играл лучше всего, ничего не вышло: на первом году обучения им не разрешали играть в сквош, но в этом разрешат. Все лето он притворялся перед самим собой, что с нетерпением ждет возвращения в школу, но на самом деле совсем не ждал его. А ждал с нетерпением, когда станет слишком взрослым для школы, и тогда, если будет война, он уйдет в армию и станет лучшим в мире пилотом истребителя. Но сейчас ему четырнадцать, а четыре года война не продлится.
– А разве нельзя просто потихоньку посмотреть, а потом сложить газеты обратно?
– Луиза! Ну конечно, нет. Доверие свято.
– Ладно. Просто предложила, и все. Сколько уже нас?
– Ты и я. Трое детей. Кристофер и Анджела.
– Господи, как ты ее уговорила?
– Неважно. Не перебивай. Мисс Миллимент, Саймон, Эллен, я пробовала и горничных, но они только сказали, что все было очень мило, но они ничего не могут придумать, тетю Сибил, тетю Рейч, маму, конечно, и твою тоже. И дядю Рупа. Пробовала бабулю, и она сказала, что с радостью отдала бы жизнь, лишь бы не было войны, но ясно же, что из этого ничего не выйдет.
– Это почему?
– Начнем с того, что она этому так радовалась, и закончим тем, что она и вправду слишком старая, чтобы совершать самоубийство. Пришлось ей так и сказать – только деликатно, разумеется.
Она сумела вернуться домой вместе с ним, по своему обыкновению выдержанная, будто ничего и не было, а если и было, то ничего особенного (или, возможно, если что-то и было, то теперь все разрешилось). На подъездной дорожке она сказала, что ей надо в Милл-Фарм на обед, и он ответил: «Разумеется». Потом остановил ее, положив руку на плечо, и произнес: «Послушай, мне правда очень жаль. Потому что я был настолько глуп и ничего не понял. Ты такая хорошая. Ты найдешь себе отличного парня». Стало тихо, собственное лицо казалось ей застывшим и жестким, словно она надела маску. Потом он попросил: