— Ты вообще живешь в режиме лабораторной мыши, — говорю я, наклоняясь и читая надписи на коробках. — Без глютена, без лактозы, без сахара, без радости.
Он не отвечает, только сдвигает одну из коробок чуть в сторону, освобождая место на столе, и продолжает резать что-то с ровным звуком ножа о доску.
— Это осознанный выбор или травма детства, — продолжаю я, потому что молчание с его стороны всегда кажется вызовом. — Тебя в детстве пугали булочками? Ты раньше весил двести килограмм?
— Ты слишком громко думаешь, — отвечает он, не поднимая головы.
— Это называется разговаривать, — парирую я. — Люди иногда так делают.
Он ставит передо мной чашку с кофе, небольшую, аккуратную, из тех, которые подходят для дегустации, а не для утра после кошмарного дня, и я смотрю на нее с искренним возмущением.
— Это что, все? — спрашиваю я, приподнимая чашку двумя пальцами. — Ты серьезно считаешь, что этого достаточно для человека, который вчера почти стал криминальной хроникой?
— Кофе вреден, — отвечает он ровно. — Особенно в больших количествах.
— А выстрелы полезны, — фыркаю я и делаю глоток, потому что спорить с напитком бессмысленно. — У меня похмелье, если что.
— Ты пила.
— Капитан очевидность.
Смеюсь, опираясь локтями о стол, и продолжаю разглядывать его запасы, потому что это почему-то забавляет меня.
— Знаешь, я всегда знала, что ты ограничен, но не думала, что до такой степени. Даже еда у тебя подчиняется правилам, — говорю я, качая головой. — Теперь теория подтверждена. Ты наверняка считаешь секс грязным делом и принимаешь душ после поцелуев.
Он медленно поднимает взгляд и пристально смотрит на меня.
— Ты слишком много думаешь обо мне и сексе со мной, — говорит он спокойно, будто зачитывает вывод экспертизы.
— Ты идиот, — отвечаю я без паузы и смеюсь, потому что удержаться невозможно, и в этот момент смех выходит слишком громким, резким, и я хватаюсь за голову, потому что она тут же начинает пульсировать.
— Не смеши меня, — тихо говорю я, морщась.
Он стоит напротив в спортивных штанах и футболке, и это зрелище действительно впечатляет. Оказывается, что под всей своей чопорной броней в виде строгих костюмов от каких-то европейских брендов, он подтянутый мужчина, которому этот простой и расслабленный вид подходит даже больше, чем официальный лоск.
— Ты странно смотришь, — говорит он.
— Я немного удивлена. В домашней одежде ты леденец на палочке. Жаль, что вкусы у этого леденца, — киваю на коробки, — как у пенсионера.
Он не отвечает, потому что в этот момент его телефон вибрирует на столе, и он бросает на экран быстрый взгляд. Он кладет нож на стол, где сыр уже нарезан, а рядом лежат безглютеновые хлебцы, и вытирает о полотенце руки. Смотрит на сообщение, а затем без слов убирает телефон в карман, берет свою кружку, делает глоток, и ставит кружку в раковину, разворачивается к выходу из кухни.
— Эй! Мы вообще-то разговаривали.
— Мы закончили, — отвечает он уже на ходу.
Он не прощается, не объясняет, не бросает взгляд через плечо, просто уходит. Что ж, ничего не поделать. Я пробую сыр, он оказался вкусным. Похрустела хлебцем, он тоже сносный. Пью залпом кружку кофе, и слышу, как хлопает входная дверь, Глеб ушел. Сижу еще минуту, глядя на пустую чашку с кофе, потом встаю и медленно иду в комнату, и мне вдруг не хочется оставаться с тишиной наедине.
Заказываю доставку, и спустя полчаса курьер привозит пакеты с едой, а вместе с ними таксист проталкивает в квартиру еще и алкоголь, даже не задавая вопросов, и я закрываю дверь, прижимаюсь к ней спиной и какое-то время стою так, слушая, как в трубах шумит вода и как где-то далеко внизу живет город, которому нет до меня никакого дела.
Большую часть дня я провожу в постели, если это можно так назвать, потому что матрас лежит прямо на полу, и это больше похоже на временное убежище, чем на место для отдыха. Я лежу, глядя в потолок, где нет ни светильников, ни отделки, ни намека на уют, и прокручиваю одно и то же снова и снова.
Выставка, на которую я не успею подготовить новые работы, потому что сейчас я должна быть в студии и рисовать картины, а не жалеть себя в лежа кровати. Мурал, эскиз которого уже утвержден и который должен был стать моей самой большой работой за последние годы. Дедлайн, переговоры, встречи, обязательства, и поверх всего этого люди, которых я подведу. Родион в больнице, Варя, которой я не могу написать ни одного слова, и это молчание давит на меня. Не замечаю, как заканчивается бутылка вина…
Просыпаюсь уже поздним вечером и некоторое время не могу понять, где нахожусь, пока взгляд не цепляется за окна без штор и пустые стены, и память возвращает меня в квартиру Глеба, где все временно, включая меня. Прислушиваюсь, может быть Глеб уже дома? Нет, снова тишина. Где Глеб, я не знаю, и в этот момент мне действительно все равно, потому что масштаб моего положения наконец-то перестает быть абстрактным, и думать получается только об одном, без возможности отвлечься.