— Обычный осмотр.
— Это выглядит немного инвазивно, — его глаза были прикованы к подносу.
— Ничего страшного. Она почувствует лишь небольшое пощипывание здесь и там. Ничего серьезного. По нашим данным, она должна пройти ежегодное обследование. Мы сделаем это, а потом перейдем к тому, зачем она здесь.
Какая же она чертова лгунья. Небольшое пощипование? Это никогда не было маленьким пощипованием.
Она похлопала меня по ноге.
— Опустись до конца. Еще. Вот так, подними ноги.
Могу я уже просто умереть?
Я избегала зрительного контакта, уже смертельно устав от того, что практически незнакомые люди околачиваются рядом, в то время как мои ноги раздвинуты как можно шире. Я лишь надеялась, что они достаточно вежливы, чтобы не смотреть. Я вдохнула, затем выдохнула, стараясь делать глубокие вдохи и прикусывая губу с такой силой, что я была уверена, что почувствовала вкус крови.
— Эй, эй, эй... — Эйс поднял руку. — Что вы делаете с этим?
Доктор вздохнула.
— Сэр, как еще я могу провести осмотр, если она не открыта?
— Господи, мать твою, вы что, издеваетесь, да? Это не может быть реальностью.
— Эйс. Сядь, блядь, на место. Сейчас же, — прорычал Адам, явно теряя терпение. — Позволь ей делать свою работу.
Он сжал меня в последний раз, прежде чем его ладонь покинула мою, и он отодвинулся, оставив меня полностью уязвимой. Я ненавидела это. Ненавидела то, что была совершенно одна в этом мире. Ненавидела, что то немногое утешение, которое я получала, исходило от человека, который в остальном меня ненавидел. И больше всего я ненавидела то, что моя лучшая подруга не была здесь со мной, потому что я была напугана, и она была всем, чего я хотела в этот момент.
Доктор принялась за работу, освещая мою киску вагинальным стробоскопом, пока трое незнакомцев смотрели на это с ужасом и безразличием. После нескольких мучительных мгновений она встала, зарываясь пальцами в мое тело и осматривая его. Я больше никогда не смогу смотреть на этих мужчин. Никогда. Не думаю, что меня хватит надолго. После того как она подтвердит им, что я ношу ребенка Аккардо, меня наверняка оставят на обочине дороги.
Она сняла перчатки, подойдя к смотровому столу. Ее слишком холодные руки осмотрели мою грудь, а затем ощупали живот. Когда она закончила, и я убедилась, что хуже уже быть не может, она хлопнула в ладоши и весело спросила:
— Папа хочет посмотреть на свой маленький комочек?
Я не могла смотреть на человека, который по закону был моим мужем. Не хотела видеть отвращение на его лице. Но врач не стала дожидаться его ответа. Вместо этого она уже подтаскивала ко мне аппарат, устанавливая его так, чтобы все могли видеть экран.
— Будет холодно, — она предупредила меня за две секунды до того, как вылить гель на мой живот. Устроившись поудобнее, она приложила прибор к моей коже, растирая его под разными углами, пока он не стал больно впиваться в кость. Она включила экран, чтобы все могли видеть. — Вот он. Видите? Он двигается, радостно.
Она что-то щелкнула, и комнату заполнил тяжелый ритмичный звук.
— Это... — Мерсер задыхался, так и не закончив фразу.
Однако доктор знала, о чем он спрашивает.
— Сердцебиение. Здоровое, шестьдесят.
Остальное время в палате не было ни звука. Игла могла упасть, и это было бы эхом в тяжелой тишине. Она нажала несколько кнопок, и из аппарата выскочило несколько фотографий. Она оторвала их и протянула мне.
— Все идеально. Ждем вас через месяц.
Затем она ушла, закрыв дверь и оставив меня в комнате с тремя мужчинами, которых я даже не знала достаточно хорошо, чтобы понять их вторые имена. Как только дверь захлопнулась, Эйс шагнул вперед, взял у меня из рук фотографии сонограммы и поднес их к лицу, чтобы рассмотреть каждую деталь.
— Это чертово безумие.
Чертово безумие – это тенденция моей жизни.
— Пусть она оденется, — распорядился Адам, вставая со стула, на котором молча сидел, и поворачиваясь, чтобы предоставить мне возможность уединиться.
— Я пойду запишу ее на прием, — предложил Мерсер, уже выходя за дверь.
— Эйс?
Наступила пауза.
— Я пойду помогу ему. Можно я возьму это?
Я уставилась прямо на стену, жестом руки предлагая ему взять их. Мне просто нужна была одежда. Мне нужна была одежда как самая тонкая защита, чтобы чувствовать себя менее уязвимой. Еще один щелчок двери, и я осталась наедине с мужем, в одном лишь бумажном халате и унижении.
Я одевалась так быстро, как только могла.
Когда я была полностью одета, то наконец заговорила:
— Я в порядке.
Он медленно повернулся, его глаза блуждали по моему телу.
— Ты ничего не хочешь мне сказать?
Я не стала трусить под его пронзительным взглядом.
— Нет.
— Все еще продолжаешь это делать? Даже после того, как я увидел, как наш ребенок на экране двигается? Видел, как бьется его сердце?
Я дважды сглотнула. Комок застрял там, на мгновение лишив возможности произносить слова.
— Наш?
— Я сказал то, что сказал. Ты не моя жена? — его голос не выражал никаких эмоций, и это пугало. Адам был здесь, со мной, присутствовал физически, но даже когда он говорил, то был где-то еще.
— Я – да.
Технически. Хотя я не осмеливалась говорить об этом.
— Тогда это не проблема. Мы позаботимся о нем.
Позаботимся? В смысле...
Слезы потекли по моему лицу быстрее, чем я успевала их вытирать. Я подняла руку, пытаясь вытереть их, но они не останавливались, и я стояла и беззвучно рыдала. Я не могла просто взять и позаботиться об этом. Да и не хотела. Может, мне и не нравилось это обстоятельство, но ребенок все равно был частью меня, и...
— Какого черта ты плачешь? — простонал Адам, явно раздраженный тем, что новоиспеченная жена проявляет эмоции.
— Просто... — фыркнула я и вытерла лицо. — Я не хочу делать аборт. Я... я не могу пройти через это. Особенно сейчас, после того как увидела ребенка и...
— Белль, — он прервал меня, сделав шаг ко мне, и его рука поднялась, чтобы коснуться моего лица. Я вздрогнула, и он опустил ее. — Я не имел в виду аборт. Боже, я бы никогда такого не предложил. Я много кто, Белль. Назови меня чудовищем, скажи, что я зверь, даже обвини меня в убийстве... но никогда не говори, что я настолько жесток, чтобы причинить вред ребенку в любой форме.
— Ты не хочешь прервать беременность? — я знала, что у меня дрожат губы, но, черт возьми, не могла это остановить.
— Я сказал, что мы позаботимся о нем, и я серьезно. Это наш ребенок, между нами тремя и тобой; мы защитим его своей жизнью.
— Ты хочешь...
— Да. Ты моя жена. А значит, это мой ребенок. Мне нужно объяснять тебе это?
Я разозлила его. Я это видела. Но даже разозленная, я вдруг перестала бояться его, как несколько недель назад.