Затем я потянул ее бедра назад, освободил свой член из джинсов и притянул ее тело ближе, погружаясь в тепло ее киски. Я не был нежен, но она, похоже, не возражала, выкрикивая мое имя, ее тело прижималось к моему члену с такой силой, что помутилось зрение.
Моя рука скользнула по ее спине вдоль позвоночника, затем запуталась в волосах и откинула голову назад, заставив выгнуть спину. Мое дыхание обжигало ее кожу, когда я говорил ей на ухо:
— Ты ждала меня сегодня вечером, не так ли, куколка? Твоя пизда мокрая, ты просто охренительно мокрая.
— Да, — прошептала она, и я вышел из нее, а затем грубо толкнулся обратно. — Блядь, да.
Я знал ее тело, как свое собственное, понимал, что заставляет ее глаза закатываться от удовольствия и что вынуждает эту девушку кричать. Ее крики были моей главной целью, единственной вещью в жизни, которая заставляла чувствовать себя полноценным. Я погружался в ее тело, сжимая ее сиськи и говоря ей на ухо развратные слова и фразы, заставляя отдаться нашей похоти.
Такая чертовски красивая.
Нравится мой член внутри тебя, не так ли?
Скажи мое гребаное имя.
Тебя так возбуждает, когда я беру тебя сзади, правда?
Блядь, ты такая чертовски тугая, такая охуительно совершенная.
Ее пальцы подрагивали на мраморе, цепляясь за камень, пытаясь найти хоть что-то, за что можно было бы ухватиться, чтобы ослабить нарастающее внутри нее удовольствие. Но было уже слишком поздно. Единственное, что могло удовлетворить ее сейчас, – это разрядка, и я хотел получить каждый момент, каждую каплю ее соков, стекающих по нашим бедрам, и присвоить их себе.
Я хотел владеть ею.
Она, блядь, принадлежала мне.
Беллами напомнила об этом мне, когда умоляла и хныкала, произнося мое имя, и молила о Боге. Здесь не было места для Бога. Не в этом пространстве, где существовала лишь моя и ее кожа, скользящие навстречу друг другу, и ее шелковистое тепло, обволакивающее мой член.
Я приподнял ее тело, прижав ее бедра к стойке, а спину – к моей груди. Наша одежда была влажной, прилипала к нашим телам, так как пот пропитал ее материал, и эта текстура только усиливала притягательность. И лишь напомнила о том, насколько чувствителен каждый нерв в моем теле, когда мое внимание было сосредоточено на ней. Мое тело гудело, потребность в разрядке становилась непреодолимой. Я не был уверен, что привело к этому моменту, что внутри меня заставило сорваться до такой степени, что я даже не смог затащить ее в постель, но я не контролировал себя. Да и не хотел.
Может быть, я сломлен. Может быть, то, что я смотрел в дуло пистолета и притворялся, будто мне все равно, как сложится моя жизнь, и вправду дурманило голову. Не слишком ли рано я признал, что мне страшно? Было ли слабостью признаться в своих страхах перед жизнью, которую я еще не прожил? Могу ли я сказать ей, что в тот момент, когда задавался вопросом, умру ли я, все, о чем я мог думать, – это она?
Моя рука обхватила ее живот, прижимаясь к ребенку, которому я был так благодарен за встречу. Другая рука потянулась вверх, и мое предплечье уперлось между ее грудей, а пальцы вцепились в горло. Ее голова откинулась назад, спина выгнулась, и, когда ее попка подалась мне навстречу, я не мог не увеличить темп.
Я был груб. Ей это чертовски нравилось. И когда я уже не мог сдерживать похоть, когда позвоночник покалывало, а бедра напряглись, я сжал пальцы вокруг ее горла, а мои зубы впились в ее плечо, вгрызаясь в нежную плоть. Ее киска крепко сжалась на моем члене, и Беллами судорожно вдохнула воздух, прежде чем ее глаза закатились, и наслаждение поглотило ее. Еще три толчка, и я кончил, изливаясь в ее пизду, а с моих губ срывались все известные человеку слова похвалы.
Только когда ее тело обмякло, а моя грудь перестала вздыматься, я опустился на пол кухни и притянул ее к себе на колени. Ее руки обхватили мою шею, и она прижалась ко мне. Боже, она была чертовски красива. Я не мог достаточно сказать об этом. Не мог перестать думать об этом. И на кратчайшие мгновения сегодня я подумал, что, возможно, лишусь ее вместе с жизнью.
Я, блядь, не могу.
Никогда больше я не буду так беспечен.
Я закрыл глаза и вдохнул.
— Белль, детка?
— Хм? — ее мурлыканье вибрировало на моем плече.
— Кажется, ты сожгла свое печенье.
Она выругалась и вскочила, когда я шлепнул ее по заднице, которую так любил, и через двадцать минут моя девочка отмокала в ванной, ее роскошное тело лежало между моих бедер, а мы ели свежеиспеченное печенье, и я притворялся, будто худшего за эту ночь никогда, блядь, не было.
ГЛАВА 38
Адам
Перед нами полыхал огонь, и, даже разжигая его, я точно знал, что это будет иметь чертову уйму последствий. Я должен был остановиться, должен был повернуться и уйти. Но я этого не сделал. Я хотел, чтобы его мир сгорел, как когда-то горел мой. Хотел, чтобы у него отняли то, что ему было дороже всего. Хотел, чтобы его боль не уступала моей собственной.
Что он почувствовал, когда мы забрали его сына?
Упал бы он на колени у ног своего брата? Покрылся бы его кровью, как я покрылся кровью своей жены?
Признаю, это было безрассудно.
Но я не стал бы повторять ошибок прошлого. Не стал бы рисковать Белль. Не тогда, когда ее защищали Мерсер, Эйс и я. Она была в безопасности.
— Все справились просто отлично, — я сидел на ступеньке у входа в свой дом рядом с Эйсом. — Ребята, вы в порядке?
— Мерсер был ранен.
Мое сердце замерло, а он уставился прямо перед собой, словно эта новость его ничуть не тронула. Я поднялся на ноги, нуждаясь в подтверждении, что с ним все в порядке, но Эйс схватил меня за руку и притянул к себе.
— Он в порядке. Просто поцарапал руку. Но я был чертовски напуган, Адам. Я был уверен на мгновение, что он умрет прямо там, у моих ног, а я испытаю еще один ужас. Мое сердце больше не выдержит такого.
Я опустился обратно, спрятав лицо в ладонях.
— Чертовски близко. Это должна была быть легкая работа. Он был хрупким стариком, ради всего святого.
— Да, но ты забыл упомянуть, что он создал их организацию. Он был первоначальным криминальным боссом до того, как передал ее своему брату.
— Я... черт. Я не знал.
— Мы были неосторожны в своей жажде мести, и это чуть не стоило нам жизни. Это не должно повториться. Мы собираемся стать семьей, черт возьми. Что мы делаем? — он поднял на меня глаза, в них пылал жар, и я не мог понять, что это – адреналин или гнев.