— Нет, — говорю я ей. — Мне на тебя плевать. Если бы мой sottocapo не сообщил мне, что ты родная сестра Элио, я бы бросил тебя умирать на улице. — Она отшатывается, словно я дал ей пощёчину – горькая правда ей не по душе. Но таков мой стиль работы. Я не храню вещи, которые мне не нужны. Джиа, пока что, полезна. В тот момент, когда она перестаёт быть таковой, я от нее избавлюсь.
— Приятно знать, — бормочет она.
— А теперь ответь на мой вопрос, — рычу я, устав повторяться. — Зачем тебе понадобилось бежать от Фино?
Ещё одна секунда молчания, но я позволяю ей повиснуть между нами. Судя по тому, как она теребит пальцы и кусает губу, она готовится рассказать мне. Это подогревает мой интерес, что случается редко. Что бы ни заставило её сбежать от отца, это, должно быть, было чем-то ужасным, если она боится сказать это вслух.
— Он продал меня, — шепчет она, и слова дрожат на губах. Лица моих людей мрачнеют. Если есть что-то, чем мы не занимаемся, так это секс-торговлей. Мой отец отказался заниматься торговлей плотью, что сделало его еще большей мишенью, когда он был Доном, потому что он не позволял никому в своих владениях заниматься этим. Это означало, что он разгромил множество банд и других мафиозных группировок, пытавшихся обосноваться.
— Кому? — продолжаю я спрашивать. Кому Фино мог продать свою дочь и почему?
— Сальваторе Романо.
Ублюдок.
Какого черта Фино продал свою дочь своему Дону? По праву, Сальваторе мог бы просто забрать ее... если только он уже не женат. Женатый Дон или посвященный мужчина не имеет права просто требовать принцессу мафии. Они должны купить ее в качестве своей goomah9, или хозяйки дома. Это не распространено, особенно среди девственных принцесс мафии. Большинство отцов не готовы продавать свою девственную дочь тому, кто уже женат, потому что это не поможет им подняться по карьерной лестнице. Они не связаны брачным контрактом. Единственными дочерьми, которых стоило продавать, были те, которых они не могли выдать замуж, потому что они больше не были “чистыми”.
Еще одна отвратительная традиция, которую мой отец уничтожил, когда пришел к власти.
— Почему?
Джиа качает головой, грудь тяжело вздымается, когда она пытается восстановить дыхание. Руки сжаты в кулаки на коленях, одно колено подпрыгивает. Что она вспоминает, что заставляет её так бояться заговорить?
Подняв взгляд от девушки, я смотрю на Дарио, который качает головой.
— Оставлю это. Пока, — говорю я, снова глядя на неё. — Но ты мне расскажешь.
Когда она поворачивается ко мне, её глаза загораются огнем, а лицо искажается от недоверия и гнева. Может быть, её прозвище лучше будет “маленькая фурия”.
— Я тебе ничего не скажу, — шипит она. — Ни почему я сбежала. Ни где может быть мой брат. Ничего. Так что давай, убей меня, если ты это собираешься сделать, но ты ничего от меня не добьёшься.
— Посмотрим.
Ее нижняя губа дрожит от страха, который она пытается скрыть, без сомнения, вспоминая, как я ее согревал не больше десяти минут назад. Обещание, которое я сдержу, потому что я человек слова.
Когда я встаю со стула, на её лице отражается паника. Она знает, что сейчас произойдет. Мой член болит от мысли о том, что я собираюсь с ней сделать. Я не делюсь этим со своими мужчинами, но они, как от Дона, ожидают, что я смогу контролировать свою женщину. Джиа, может, и не моя, но она моя пленница и находится под моим контролем. Её вспышка не может остаться безнаказанной.
Наклонившись вперёд, я крепко беру её за руку и тяну к себе. Джиа протестующе визжит, когда я кладу ее себе на колени. Никто из моих мужчин не произносит ни слова. Они не улюлюкают и не вопят, ожидая её наказания. Дело не в этом, и они это знают.
Никто и глазом не моргает, когда я шлепаю ее ладонью по заднице. Они этого и ждут, ведь они поступили бы со своими женщинами также, если бы те не слушались.