Целеустремленно шагнув к чемодану, я поспешно набрасываю одежду и следую за ним из спальни. Тихий смех, наполнивший комнату всего несколько мгновений назад, стихает, когда мы идём по коридору к остальным. Выражение лица Виталия меняется, когда мы входим в большой, тускло освещенный конференц-зал, расположенный сразу за кухней, где все должны ждать. Но вместо скопления знакомых лиц комната жутко пуста, в воздухе висит тревожная тишина.
Озадаченная, я поворачиваюсь к Виталию, нахмурив брови в недоумении, но его лицо остается непроницаемой маской, стоическим и бесстрастным. Внезапно какое-то движение в коридоре привлекает моё внимание. Я вижу приближающегося Томаша, его широкая фигура отбрасывает тень, когда он шагает вперёд. Я начинаю улыбаться здоровенному русскому, но моя улыбка гаснет, когда я замечаю блеск стали в его руке – пистолет, крепко и угрожающе сжатый.
— Виталий! — кричу я, мой голос полон отчаяния, но предупреждение приходит слишком поздно. Томаш взмахивает рукой с жестокой эффективностью, и прежде чем Виталий успевает среагировать, его сбивают с ног, и он падает на пол с тошнотворным глухим стуком.
— Прости меня, малышка, — извиняющимся тоном бормочет Томаш, и нотка сожаления добавляет вес его словам. Я едва успеваю услышать его извинения, как он с удивительной скоростью бросается на меня. Мир расплывается и кружится, а затем всё погружается в удушающую тьму.
Тридцать шесть
Джиа
Боль в голове оглушительна, я стону, мои веки трепещут, и я пытаюсь открыть глаза.
— Смотрите, кто наконец проснулся. — Страх пробирает меня до костей, когда я слышу знакомый гнусавый голос человека, которого я боялась с детства. Моего отца. Я хнычу, когда ботинок ударяет меня по спине с такой силой, что я переворачиваюсь. — Подними свою ленивую задницу, девчонка.
Каждое слово обрушивается на меня, словно кувалда. Я с трудом поднимаюсь на ноги, морщась от страха, когда пол подо мной опасно кренится.
— Ты предала меня, Джиа, — рычит он, пронзая меня ядовитым взглядом. Ухмылка на его губах безошибочна — жестокое напоминание о том, каким чудовищем он является на самом деле.
Ноги дрожат, но здесь нет места слабости. Это не роскошь, которую я могу себе позволить. Сердцебиение учащается, когда я пытаюсь вспомнить, как я здесь оказалась, но это всё равно что пытаться собрать воедино сломанный пазл, в котором нет всех деталей – задача, которую я не в силах выполнить.
Я с трудом сглатываю ком в горле. Его недовольство – грозовая туча, нависшая надо мной, готовая в любой момент поглотить меня страхом и тоской. Осознание моего положения вызывает вихрь ужаса и тревоги, от которого по спине пробегают мурашки.
— Извини, — еле слышно выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, и каждое слово сопровождается невидимым уколом в мои и без того подавленные эмоции.
Его смех холодный и пустой — резкое напоминание об окружающей меня опасности.
— Вот это мне всегда в тебе нравилось, — насмешка не сходит с его лица. — Всегда извиняешься.
Я вздрагиваю от его насмешки. Она вызывает во мне волну ярости. Но любая месть только усугубит мое положение. Всё, что связано с этим, возвращает меня в мир, в котором я блуждала с детства, – в лабиринт коррупции и страха, из которого нет видимого выхода.
Смятение внутри меня грозит вырваться на поверхность, желчь подступает к горлу, но черт возьми, если я собираюсь доставить ему удовольствие увидеть это.
— Забавно, как легко люди нападают друг на друга. — Отец ухмыляется и кивает в другую сторону комнаты. Мне требуется мгновение, чтобы прояснить зрение, из-за мигрени, наступившей в полную силу.
Когда я вижу мужчину, стоящего там, прислонившись к дверному косяку между гостиной и прихожей, все возвращается ко мне.