После нет ничего, кроме тьмы.
Тридцать восемь
Виталий
Боль вырывает меня из глубин беспамятства. Возвращение медленное, мучительное, тело тяжелое и вялое. Мышцы подергиваются, последние остатки электричества все еще щиплют нервы. Дыхание сбивается, когда я заставляю себя открыть глаза.
Мир плывёт. Потолок надо мной — витиеватая фреска, размытая и движущаяся, словно насмехается надо мной. Мои пальцы сжимаются на холодном, беспощадном полу. Мрамор. Дорогой. Знакомый.
Я с трудом сглатываю и приподнимаюсь на локтях. Сонливость душит, мысли застилает густой туман, и мне всё сложнее понять, где я сейчас и как я сюда попал.
И тут меня осеняет.
Комплекс. Стрельба. Антония.
Я позволяю своему взгляду скользнуть по комнате, задержавшись на роскошных персидских коврах, на старинных напольных часах, которые передавались из поколения в поколение, прежде чем, наконец, остановиться на женщине, которая величественно восседает в потертом кожаном кресле моего отца с высокой спинкой, тяжело стоящем в одном конце большой приемной, где мой отец часто выслушивал проблемы местных жителей, которых он защищал.
Это неправильно.
Сердце колотится в груди, когда мой взгляд останавливается на единственном человеке, который привёл нас к этому моменту. Мне хочется моргнуть, хочется убедить себя, что у меня галлюцинация. Но женщина, стоящая передо мной, несомненно, моя сестра, Антония.
Сейчас она стала старше, но я узнаю ее темные глаза — глаза, которые мы оба унаследовали от отца.
Её длинные тёмные волосы собраны в гладкий пучок под шляпой, а рубиново-красные губы расплываются в улыбке, которая едва достигает глаз. Чёрный костюм, сшитый по фигуре, облегает ее, словно вторая кожа, подчеркивая ее королевскую осанку.
Антония смотрит на меня сверху вниз глазами, твердыми, как алмазы.
— Удивлён, Виталий? — спрашивает она с ноткой насмешки в голосе. Она вздергивает подбородок, держась прямо, словно ядовитая змея, готовая к укусу.
— К… как…? — слова вылетают у меня из головы от недоверия. Нет слов, чтобы описать, во что она превратилась.
— Добро пожаловать домой, fratello maggiore44, — мурлычет она, откидываясь на спинку стула и не моргая. Её аккуратно накрашенные чёрные ногти постукивают по краю хрустального бокала для виски в ее руке. — Прошло слишком много времени.
Меня захлестывает поток воспоминаний. Это моя младшая сестра. Девочка, которая крепко сжимала мою руку в свой первый школьный день, теперь стала тёмной тенью, правящей итальянским преступным миром.
Годами я винил себя за то, что оставил мать и Антонию. За то, что не приложил больше усилий, чтобы вызволить их. За то, что был трусом и не вернулся за ними раньше.
Все эти обвинения напрасны.
Ледяная дрожь пробегает по моей спине от того, что подразумевает это темное воссоединение.
— Всё это время. — Я качаю головой, закрываю глаза, и невидимая рука болезненно сжимает моё сердце. — Всё это время это была ты.
Антония тихо смеется — леденящий душу звук, который эхом разносится по богато украшенной комнате.
— О, дорогой братец, — протягивает она, поднимаясь со стула. Она подходит ближе, её шпильки зловеще цокают по мраморному полу. За ней следуют двое здоровенных телохранителей, чьи лица скрыты за темными очками. — Я надеялась, что ты узнаешь об этом позже.
Антония вздыхает почти с сожалением. Она протягивает руку, украшенную сверкающим кольцом в виде змеи. Я инстинктивно отстраняюсь.
— Это не ты, Антония, — мой голос — отчаянный шёпот, эхом отражающийся от величия, которым она себя окружает.
Леденящий смех, вырывающийся из уст моей сестры, заставляет волосы на моем затылке вставать дыбом.
— О, Виталий, дорогой брат, ты так мало обо мне знаешь.
Никогда не думал, что бесконечный шлейф кровопролития, охвативший Италию, ведёт к ней. Первое слово, которое приходит мне на ум, “предатель”, и всё же что-то внутри меня дрожит от этой мысли. Как бы легко она и моя мать ни называли меня этим словом.