Я выжила.
Дорога до безопасного дома тяжёлая от тишины. Виталий не отпускает меня, укачивая на коленях, пока мы едем по тёмным улицам Италии. Не буду врать — я готова вернуться в Майами. Волшебство Италии, которое когда-то было для меня, исчезло.
Виталий тихо переговаривается с Кензо, который сидит за рулём, обсуждая дальнейшие действия. Теперь, когда империя отца возвращена, ему нужно принять решение. Что делать с мафией Де Лука? Ни он, ни Кензо не верят, что люди сплотятся вокруг Антонии после того, как легко ею манипулировали, но и роспуск организации — не выход. Разве что он хочет создать вакуум власти, который может привести к еще большему хаосу.
Я сосредотачиваюсь на том, чтобы выровнять дыхание, преодолевая боль. Кажется, лицо с каждой секундой опухает все больше, и я уже знаю, что какое-то время буду похожа на пиньяту на дне рождения малыша.
Всё это время Виталий не перестаёт прикасаться ко мне. Его большой палец медленно, успокаивающе скользит по моей коже, и каждые несколько минут он нежно целует меня в макушку. Молчаливое обещание.
Я закрываю глаза и позволяю себе погрузиться в его тепло, в безопасность его объятий, и впервые за, как мне кажется, целую вечность я позволяю себе поверить, что я действительно в безопасности.
Машина останавливается перед виллой, скрытой за высокими железными воротами и окруженной гектарами густой листвы. Убежище. Кензо глушит двигатель, и прежде чем я успеваю пошевелиться, Виталий крепче обнимает меня, без усилий поднимает на руки и выходит из машины.
Ночной воздух свежий, пахнет влажной землей и сосной. Я почти не ощущаю этого. Боль гудит под кожей, пульсируя при каждом движении, но я прикусываю губу, чтобы не заскулить. Виталий всё равно замечает.
— Ты моя, amore mio, — шепчет он, целуя меня в линию роста волос и неся меня внутрь.
Вилла тускло освещена, в воздухе витает слабый аромат антисептика. Мужчина лет пятидесяти, в белой рубашке на пуговицах с закатанными до локтей рукавами, выходит вперёд. Тёмные глаза оценивающе осматривают меня.
— Посадите её в гостевой комнате, — распоряжается врач, уже направляясь к столу, где стоит аптечка. — Чем раньше я осмотрю ее травмы, тем лучше.
Виталий проходит через холл и осторожно укладывает меня на кровать, откидывая волосы с моего израненного лица с такой нежностью, что у меня сжимается горло.
— Останься со мной, — шепчу я, мои пальцы слабо сжимают его рубашку.
Он стискивает челюсти, но кивает, присаживаясь на край матраса, пока врач приступает к работе.
Я вздрагиваю, когда прохладные пальцы ощупывают мои ребра, и шиплю, когда врач надавливает на особенно чувствительное место.
— Два, может, три сломанных ребра, — объявляет он. — Распухшая щека, разбитая губа, синяки по всему туловищу... — Его голос слегка затихает, когда он продолжает осматривать мои руки и ноги. Глубокий вздох вырывается из его груди. — Тебе здорово досталось, но жизни ничего не угрожает. Тебе повезло.
Я фыркаю, хотя мои рёбра протестующе скрипят. — Да, мне очень повезло.
Врач не улыбается. Он тянется за шприцем и наполняет его прозрачной жидкостью. — Это поможет от боли. Тебе понадобится покой, пакеты со льдом, чтобы снять отёк, и...
— Просто сделай это, — перебиваю я, измученнная. — Никаких лекций.
Он смотрит на меня, но кивает и вводит обезболивающее мне в руку. Тепло разливается по всему телу почти мгновенно, притупляя острую боль.
Виталий хватает меня за руку, переплетая наши пальцы. Его тепло – якорь, он даёт мне опору лучше, чем любые лекарства.
— С ней все будет в порядке? — спрашивает он хриплым от невысказанного голосом.
Врач кивает. — Физически — да. Эмоционально? — Он переводит взгляд на меня. — Это зависит от обстоятельств.
Виталий сжимает мою руку крепче.