Пожалуйста, не будь моим отцом.
Пожалуйста, не будь моим отцом.
Когда мы доходим до небольшой группы стульев спереди, он спускает меня вниз, крепко сжимая руки, чтобы не дать мне сбежать. Я почти ничего не могу сделать, ведь мои ноги связаны. Мои глаза расширяются, когда одна из его рук скользит мне на затылок, а пальцы, словно тёмные ветви, впиваются в мои волосы. Стон срывается с моих связанных губ от крепкого захвата. Предупреждение.
— Слушай очень внимательно, piccola cerva, — предупреждает он меня низким и соблазнительным голосом, словно змея Еву в саду. — Если будешь вести себя хорошо, с тобой ничего не случится. Но... — он на мгновение замолкает, вцепившись мне в волосы, и я слегка вздрагиваю от того, как жгут корни волос, цепляющиеся за кожу головы. — Если же нет, ничто не спасёт тебя от наказания. Понятно?
Кляп во рту, возможно, и не дает мне говорить, но я точно знаю, что мои глаза ясно выражают мои эмоции.
Отвали.
Мужчина ухмыляется, его глаза темнеют, когда он видит мое неповиновение, но он ничего не говорит. Он снова поднимает меня на руки и усаживает на свободное место рядом с одним из своих людей. Он протягивает руку и вытаскивает мой кляп. Я тут же провожу языком по пересохшим губам. Проблема в том, что весь остальной рот тоже сухой, так что толку от этого мало.
Наклонившись, он застегивает пряжки, прежде чем снять с меня наручники. Я с облегчением вздыхаю и потираю запястья, где металл впился в кожу.
Его взгляд говорит мне всё, что нужно знать, и я не готова пробовать ослушаться его. По крайней мере, пока я в этом самолёте. Мне отсюда некуда бежать. Мне нужно придумать план, чтобы, когда придёт время, я смогла сбежать.
Он садится в пустое кресло рядом со мной, заказывает стакан воды и легкие закуски. Единственная стюардесса на борту спешит выполнить его просьбу, а когда возвращается, он легко отпускает её.
— Пей, — командует он, протягивая мне воду. Я качаю головой. Насколько я понимаю, в ней должно быть снотворное. Мужчина прищуривается, глядя на меня. — Это не просьба, Джиа. — Мои глаза расширяются, когда он произносит моё имя так, словно знает меня. — Ты обезвожена. Пей.
— Нет, — я фыркаю и отворачиваюсь. Эта тактика не работает. Он берет меня за подбородок и заставляет посмотреть на себя.
— Напомнить тебе, что если ты не подчинишься, то будешь наказана? — В его тоне слышна такая резкость, что моё сердце замирает от страха. Я уже слышала этот тон раньше — прямо перед тем, как удар кнута пронзил мою плоть. — Откажешься подчиниться, и я накажу тебя прямо здесь, перед своими людьми. Понятно?
Мои щеки заливает жар, и я киваю головой, насколько это возможно в его хватке.
— Хорошо. — Отпустив мой подбородок, он протягивает мне стакан. — А теперь пей.
Я беру его дрожащими руками. Я не осознаю, насколько я слаба, пока он чуть не выпадает из моей руки. Схватив его двумя руками, чтобы не выронить, я делаю глоток. Едва почувствовав первый привкус воды на языке, я выпиваю все до дна. Даже без еды и сил у меня всё ещё был доступ к воде, но после столь долгого голодания даже вода становится тяжелой для желудка.
— Полегче, — шепчет он, забирая у меня стакан, когда он опустошен. — Ты же не хочешь заболеть.
Не знаю, почему его это волнует. Ну, ему придётся убраться самому или попросить уборщика. Полагаю, его это тоже волнует, как и запах.
— Съешь немного, — он протягивает мне небольшую тарелку с сыром, мясом и несколькими крекерами. Это немного, но от вида еды у меня в желудке урчит от нетерпения. — Не торопись.
С благодарностью я беру у него тарелку, ставлю её себе на колени, а затем беру немного сыра и мяса и отправляю в рот. Вкус взрывается на языке, я чувствую голод, но следую совету похитителя и ем не спеша. Съедаю всего четверть тарелки, прежде чем наедаюсь. Это не такое уж сытое чувство, как после обильного ужина на День благодарения, но мой желудок уже начинает бунтовать против продолжения, даже если мне хочется еще.